Жиль Делез.
(Написано по материалам интернета а так же семинара А. Смулянского для ведущих МТ в 2012г ).
Биография
Жиль Делёз родился 18 января 1925 г. в Париже, в семье инженера. Мать, занимавшаяся воспитанием детей, не работала. Старший брат Делёза во время Второй мировой войны принимал участие в движении Сопротивления, был арестован немцами и умер в поезде по дороге в Освенцим. Образование Делёз получил в престижном парижском Лицее Карно. Там он подружился с Мишелем Турнье.
Окончив лицей в 1944 г. и получив, как и весь выпуск этого года, освобождение от воинской службы, Жиль Делёз поступает в Сорбонну, где продолжает изучать философию. У него были замечательные учителя — Франсуа Алькье, Морис де Гандийак, Жан Ипполит, Жорж Кангилем, и не менее замечательные товарищи — Франсуа Шатле, Мишель Бютор, Клод Ланцманн. Увлеченно занимается, много читает, и посещает экзотические сборища парижской интеллигенции в доме знаменитой меценатки Мари-Мадлен Дави, где встречается с редактором авторитетного литературного журнала "Н. Р. Ф." Жаном Поланом, восходящей звездой французского психоанализа Жаком Лаканом и Пьером Клоссовски.
В 1948 г., после защиты дипломной работы "Эмпиризм и субъективность", Делёз начинает преподавать: ведет философию в лицеях Амьена (1948-1952), Орлеана (1953-1955), позднее получает место в парижском Лицее Людовика Великого. В 1957-1960 гг. он работает ассистентом кафедры истории философии в Сорбонне. Его лекции поражают студентов, выбиваются из рамок обычных университетских курсов: он рассуждает о Юме, Спинозе, Лейбнице, Бергсоне, но также, и о "Новой Элоизе" Руссо, обнаруживая свою способность извлекать концепты из самого разного мыслительного материала. Выступая в роли наставника-провокатора от истории философии, он хранит молчание как собственно философ: после публикации в 1953 г. "Эмпиризма и субъективности" в его писательской жизни образуется своего рода "дыра", которая, вероятно, заключает в себе тайну выбора пути.
Восьмилетнее молчание закончилось выходом книги "Ницше и философия" (1962), которая сразу выдвинула Делёза в круг ведущих мыслителей Франции. Он сближается с М. Фуко, организует вместе с ним коллоквиум по Ницше в Руайомоне (1964) — здесь берет начало новый этап переоценки ницшевского наследия в европейской философии. Продолжается его университетская карьера: в 1964-1969 гг. он преподает философию в Лионе, в 1968 г. защищает докторскую диссертацию, которая по действовавшим тогда во Франции научным стандартам включает в себя две работы: основную — "Различие и повтор" и дополнительную — "Спиноза и проблема выражения".
Делёз-историк философии создает ряд монографий, посвященных любимым или значимым для него авторам: "Философия Канта" (1963), "Ницше" (1965), "Бергсонизм" (1966), "Спиноза: Практическая философия" (1981), "Складка. Лейбниц и барокко" (1988). Сюда же можно отнести работы о современниках: "Фуко" (1986) и "Перикл и Верди. Философия Франсуа Шатле" (1988). Делёз-историк философии не комментирует, не интерпретирует идеи автора; он стремится вникнуть в автора, проникнуть в его мир, для чего выстраивает целую систему собственных ходов, новых лазеек, через которые затем извлекает на свет внутреннюю метафизику философа.
В 1969 г. Делёз становится профессором университета Париж VIII-Венсенн, где проработает до 1987 г. — до выхода на пенсию. В университете он сближается с Ф. Шатле, Ж.-Ф. Лиотаром. Главная встреча этого года — знакомство с Ф. Гваттари, психоаналитиком, который станет его ближайшим другом и соавтором: "Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Т. 1" (1972), "Кафка. В защиту малой литературы" (1975), "Ризома" (1976), "Тысяча плато. Капитализм и шизофрения. Т. 2" (1980), "Что такое философия?" (1991). Логике кино Делёз посвятил две книги: "Кинематограф I. Образ-движение" (1983) и "Кинематограф II. Образ-время" (1985).
Последние годы его жизни были отмечены всплеском творческой активности. В 1990 г. он публикует книгу "Переговоры", где собраны его немногочисленные интервью и печатные выступления о ранних работах, кинематографе, политике, философии, отдельный раздел посвящен Фуко. Через год выходит книга "Что такое философия?", где он вместе с Гваттари сводит в систему разработанные в предшествующих трудах концепты. В 1992 г. появляется его текст "Изнуренный", послесловие к "Quad" С. Беккета. Наконец, в 1993 г. выходит сборник литературоведческих и философских этюдов "Критика и клиника».
Особые приметы: не любит путешествовать, никогда не был членом компартии, феноменологом и хайдеггерианцем, не отступился ни от Маркса, ни от Мая 68-го года.
В 1992 году умирает Гваттари, и возможно, это переживается Делёзом как своего рода ампутация какой-то исключительной возможности, перспективы мысли в сотворчестве и дружестве. Возможно, это она подталкивает Делёза к поиску новых "планов" развития философии: он пытается наладить сотрудничество с Аленом Бадью, работы которого вызывают у него растущий интерес; задумывает книгу о Марксе: "Моя следующая книга — она станет последней — будет называться 'Величие Маркса'". Вместе с тем письмо, по-видимому, перестает соответствовать той работе мысли,которая продолжается в Делёзе несмотря на обострение болезни: "В настоящее время у меня нет желания писать. Мне кажется, что после книги о Марксе мне придется оставить письмо. Тогда я стану рисовать". Последние замыслы философа не были осуществлены: в субботу 4 ноября 1995 г. его не стало; последней книгой стала "Критика и клиника».
источник: С.Л. Фокин, послесловие к книге Делёза "Критика и клиника».
Никак нельзя оставить без персонального внимания главного соавтора и друга Жиля Дилёза, Феликса Гваттари, без соавторства с которым не увидели бы свет его основные фундаментальные работы.
Пьер-Фели́кс Гваттари́ родился 30 апреля 1930г, на севере Франции, ушёл из жизни в 1992 — психоаналитик, философ и политический активист, один из основоположников антипсихиатрии, создавший совместно с Делёзом знаменитый трактат «Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения» (1972). Делёз и Гваттари ввели в философский лексикон термины «ризома», «шизоанализ», «тело без органов».
Гваттари вырос в рабочем пригороде к северо-западу от Парижа. Он учился у известного психоаналитика Жака Лакана, а затем до самой своей смерти, в результате сердечного приступа, работал под началом ученика Лакана Жана Ури в психиатрической клинике «La Borde». Профессионально занимаясь психотерапией, Гваттари стал резким критиком психоанализа как идеологии, встроенной в систему полицейского государства. Взамен разработал ( с Делёзом) концепцию шизоанализа, в значительной мере направленного на преодоление психоанализа и критику капитализма в его связи с шизофренией.
Принимал активное участие в леворадикальном революционном движении 1960-х (по словам самого Гваттари, «в двадцать пять лет я был вполне счастлив, будучи одновременно троцкистом, анархистом, фрейдистом, последователем Лакана и плюс к тому ещё и марксистом»). С 1955 по 1965 год был автором статей и редактором антиколониальной троцкистской газеты «La Voie Communiste» («Коммунистический путь»). В 1967 году был соучредителем Организации солидарности и помощи революции в Латинской Америке. Также состоял в «Центре инициатив по созданию нового пространства свободы», в движениях солидарности с народами Вьетнама и Алжира, в организации дружбы Франции и КНР. Участвовал в протестах «Красного мая» 1968 года, после которых и встретился с Жилем Делёзом. В 1970-х, проводя много времени в Италии, сблизился с местными автономистами. Резко выступая против бюрократизации и формализации как в политике, так и в науке, он находил идеи развития революционной спонтанности и творческого потенциала масс в опыте В. И. Ленина и Антогио Грамши. В 1978 году Гваттари нелегально проник на палестинскую территорию с целью организации палестино-израильских переговоров.
Хотя лучше всего известны труды Гваттари, написанные в соавторстве с Делёзом, он оставил и большое количество собственных монографий — «Психоанализ и трансверсальность» (1972), «Молекулярная революция» (1977), «Машинное бессознательное» (1978), «Шизоаналитические картографии» (1989).
Тексты Феликса Гваттари часто написаны небрежно – он считал, что это отражает его стратегию ускользания от бюрократических рамок социума...

Феликс Гваттари: «Сегодня я себя лаканистом не считаю. На самом деле, с тех пор много воды утекло, можно сказать, целая жизнь. Сегодня я себя располагаю совсем в другом месте. Тип дискурса, лакановский, юнгианский или адлерианский, не так уже важен. Всё годится, всё приемлемо. Я называю это положение «дискурсом референтов, производящих субъективность». Меня же интересует прояснение критериев, позволяющих преодолеть различия между типами дискурса. Я не верю в существование субъективности без продуктивности рассказа-текста. Содержание текста не самое важное. Главное - его повторение. Так повторяется, например, семейный роман. Так действует повторение в фантазме. Более того, я не провожу различия между дискурсом Лакана, его практикой и социальными параметрами. Бессознательное, будь то в формулировке Лакана, или в любой другой интерпретации - не что иное, как модель производства субъективности, которая создается в определённом контексте и для определенного контекста, и которая будет измеряться в соответствие с его экзистенциальной функцией. На мой взгляд, в производстве субъективности соучаствуют индивидуальные, коллективные и институциональные инстанции. В своей работе я не концентрируюсь на переносе; моя задача заключается в том, чтобы помочь пациенту развить средства выражения и процессы субъективации, которые не могут проявиться без аналитической процедуры. Трансфер зачастую не что иное, как оппозиция анализу, чем лаканисты и манипулируют. Чувства пациента это результат процесса; они, на мой взгляд, являют собой знаки того, что происходит в самом аналитическом процессе, который не отмечен примитивной либидинальностью. Я не согласен с тем мифом, согласно которому с появлением «негативного переноса» анализ продолжается как обычно. Аналитики просто утешают себя этим мифом. Речь идёт о производстве новых очагов, а не об обнаружении ранее существовавших содержаний; я понимаю свою активную роль, а также роль других личностных и общественных элементов как каталитическую. Либо моя работа эффективна, и я - хороший катализатор, либо нет, и тогда процесс должен быть прерван. Акцент не ставится исключительно на прошлом. По ходу своей работы аналитик вновь находит себя, вновь придумывает себя, принимает на себя риск. Вместо интерпетации трансфера аналитик опирается на производство того, что может обнаружиться как новый полифонический очаг субъективности, как нечто такое, что нельзя заранее себе представить. Аналитик обращается к потоку настоящего и к будущему. Он ставит ударение на экзистенциальных территориях, а не на символическом лингвистическом означающем...»
Феликс Гваттари - фигура во многих отношениях замечательная. Чем занимается этот профессиональный психиатр? Пишет книги по философии и литературе, сценарии для фильмов, проектирует больницы, занимается созданием независимых радиостанций, устраивает художественные выставки, участвует в революционной работе... Не совсем обычный круг занятий для психиатра, даже французского. При этом невозможно определить, какое из этих занятий следует отнести к разряду профессиональных, а какое записать в раздел «хобби». Всё это, в глазах Гваттари, - психиатрия. Или психоанализ. Различие, считает он, не так уж и существенно. Ещё Лакан говорил о том, что психоанализ - не медицина и не наука, но способ двух людей нашей эпохи вступить в коммуникацию. Гваттари необычен и ещё в одном отношении: тесно сотрудничая с антипсихиатрическим движением, он тем не менее не ратует за упразднение психиатрической клиники как репрессивного института. Он полагает, что антипсихиатрические преобразования могут и должны происходить внутри самой клиники. Да и какой смысл упразднять её, если мир не готов принять безумцев? Лэйнг создавал коммуны, в которых, как оказалось, только и могуть существовать его пациенты. Гваттари хотел, чтобы такой коммуной стал весь мир. Поэтому он не ограничивается стенами «La Borde», а непрестанно перемещается, повсюду проводя свою работу. Вся эта деятельность для Феликса чрезвычайно важна, причём, нельзя сказать и того, чтобы за этим скрывалось какая-то единая концептуальная конструкция, требовавшая всех этих занятий, как не скажешь и того, что деятельность этого необыкновенного человека хаотична и вырастает из неспособности сосредоточиться на чём-то одном из-за чрезмерной одарённости в столь многих отношениях. Хаотические движения, которые производит Гваттари - это и есть его жизнь, неотделимая от философии и психиатрии. Феликс - не учёный-универсал, каких знало Новое время, просто практикуемая им мета-методология требует мета-практики, лучшим воплощением которой является хаос. Этот хаос скрывает в себе порядок, благодаря чему всё-таки стало возможным написать настоящую книгу.

Многие его идеи, а главное, сама личность мыслителя, могут укрепить нас в намерении двигаться куда бы то ни было.

Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения.

«Капитализм и шизофрения является произведением, которое обладает двойственной судьбой в виду того, что невозможно заранее приписать ему ни простоту, ни сложность. Невозможность связана с теми историческими условиями, в которых этот текст проходил восприятие и обработку. Она связана с ожиданиями, и определенными желаниями публики, которая, предчувствуя в явлении шизоанализа что-то новое, революционное и освободительное, открывая книгу, наталкивается на неудобоваримый текст. Дело освобождения через постижение теории происходит крайне несвободным образом, поскольку прежде, приходится пройти инициацию дизъюнкциями, телами без органов, потоками, срезами и прочими понятиями, которыми оперируют Делез и Гваттари. Несмотря на постоянную декларируемую вражду Делёза и Гваттари с Лаканом, существует принципиальное сходство. Текст книги не воспринимается современниками серьезно. До сих пор он находится в шутовском статусе, в котором простота заявления желающей машины вместо субъекта каждый раз опровергается невозможностью усвоить очень частные, разбросанные по тексту предсказания, которые сделали Делёз и Гваттари в этой работе.
Стало даже обязанностью исследователя, комментатора отозваться о тексте КиШ, как о некоторой ризоме, о нечто таком, что воплощает то, о чем в нем сказано. Но это не слишком помогает делу, так как, сама по себе декларация ризомы ни к чему не ведет. Именно этого ДГ больше всего опасались. Когда речь заходит о ризоме, как о некотором количестве состыкованных, независящих друг от друга частей, которые способны в качестве цепочек прорастать в разные стороны, создавать новые события, длиться дальше, прорастать в нечто иное. Когда эти цепочки встречаются во второй раз, то это что-то другое и не только потому, что это встреча в другом месте, скажем, в том же месте реки, но с другим составом воды, но и потому, что встретившись в другом месте, цепочки означающих являются уже чем-то совершенно другим: ни одна из них не обладает собственной целостностью, и не обещает демонстрировать единства целей на протяжении всего пути. Поэтому они и никогда не встречаются еще раз. Это и беспокоило Делеза больше всего. В некотором смысле КиШ предстает в комичном, даже, скорее, в трагикомичном положении, поскольку из этой книги всегда извлекается центральная идея – идея, связанная с тем, что единства не существует, что необходимо отдавать себе отчет в существовании так называемых желающих машин. И когда этот тезис заявляется, и его революционный смысл оказывается исчерпан, а он исчерпывается в такого рода полемике слишком быстро, становится очевидно, что желающая машина, как набор невзаимосвязанных коннекций, противостоит учению о субъекте, об организме. И когда сам по себе запал полемики становится исчерпан, возникает некоторая неясность в отношении того, что делать дальше. То есть сам по себе лозунг понятен, но этот лозунг вопреки точному переводу немецкого слова не оказывается никаким разрешением – он ничего не решает.
И поэтому в первом томе КиШ ДГ пытаются представить не только ступенчатую задачу отрицания, которую они проводят в отношении организма, органа, единого тела капитала или единого тела деспота, но и представить то, что они назвали баланс-программой для желающих машин, то есть своего рода позитивные задачи для этих самых машин как что-то, на чем можно было бы, как предполагал Гваттари, создать нечто вроде новой терапии, которая была бы принципиально непсихиатрична. Чтобы в этом отношении обращалась с безумцем не так, как с ним обращаются как правило. «Базовое» отношение к безумию, которое проанализировал десятилетием ранее Мишель Фуко, показав, что оно не изначально базовое, а определенным образом исторически формируется. То жалостливое, почти гадливое ощущение, которое безумец, загнанное существо, ублюдок, как называет его Делез, производит в психиатрической больнице не является каким-то естественным отношением, которое продуцирует в нас позицию собственного здоровья. Отторжение безумца как жалкого тела не является тем, что задано внеисторически, как неким протестом того, что в нас сохраняется от здравости, боящейся скатиться к тому же состоянию. Такого рода восприятие фигуры безумца совершенно исторично, оно прошло через определенный конгломерат условий, и Мишель Фуко в своей известной работе показывает, как именно безумец постепенно приобретал тот жалкий облик, который он имеет. Когда склонные говорить о безумии, как о неком общечеловеческом феномене, как о некотором постоянном выпадении, которое может изменять свой облик в зависимости от исторических условий, но всегда остается неким выпадением, только по началу, скажем, оно носит донаучный характер как в первобытном обществе, а потом получает характер более менее институализированный. Фуко указывает на то, что это впечатление – абсолютно ложное, что вместо того, чтобы говорить о единой истории безумия, необходимо наблюдать за сингулярностями безумия и безумцев, и есть совершенно иная, другая конфигурация, которой иногда по случайности присваивается имя безумия.
Безумец в его современном виде, с конца 19 века, - это фигура в больничной форме, которая проходит через определенную последовательность режима дня, процедур, связанных с контролем за его заболеванием, которую пытаются привлекать к сознательной позиции в отношении своего страдания. То есть фигура, с которой пытаются договариваться, апеллируя к остаткам рационального в ней. Эта фигура, показывает Фуко, на самом деле сформировалась на пересечении нескольких потоков событий. Это поток, который Фуко называет потоком «подлых» людей, которые влачат жалкое существование не в виду того, что они безумны, а потому, что они выпадают из существующей социальной системы. Например, слишком бедны, и бедны не достойным образом, который побуждает их бороться за жизнь и тем самым вести такую жизнь, которую филантропы 19 века называли приличной. Фуко называет окончательно подлыми людьми тех, кто теряет способность угождать филантропическому восприятию, кто влачит свою бедность неким развратным образом, придаваясь ей со всей силы своей натуры. Это люди, которые перестали поддерживать законы чистоты на всех уровнях жизни, включая метафорическую, религиозную чистоту духа. Это люди, которые прозябают в темных лачугах, не страдая от своего положения, предаваясь разврату, играм и т.д., или наоборот, которые оставляют место жительства, кочуя из города в город. Этот поток «подлых» людей, вошёл в соприкосновение с другим потоком, который Фуко называет цепочкой преступников. Это люди, которые могут вести приличный образ жизни, по крайне мере, в дневное время, но в ночное пускаются на нарушение закона, предаются разврату, но не случайным, не неким отчаянным образом, а люди, которые извлекают из разврата определенные денежные прибыли, которые организуют притоны, бандитские шайки и т.д. Это второй поток, который и привел к образованию того, что Фуко называет фигурой безумца.
Потому что, будучи помещенными для содержания, в тюрьмы или работные дома, эти люди очень часто демонстрировали истерический склад натуры, были неспособны к поддержанию режима и в итоге тоже послужили образованию этой фигуры. Фуко настаивает на том, что образование фигуры безумца, привело в итоге к рассвету психиатрической эры, против которой ДГ непосредственно выступают. Именно на молекулярном уровне, по выражению ДГ, нужно искать образование этой самой фигуры безумца, которую общественное сознание слило в один конгломерат.
По Делезу, некоторые вещи могут различаться, тем не менее, не различаясь в том пространстве, которое Делез называет планом имманенции. Существуют 2 различных вида образований. То, что ДГ называют «безбрачной машиной» которая все еще сохраняет верность молекулярным образованиям – это полное образование из молекулярностей, которое, дает им место, которое сохраняет первоначальный состав и позволяет проследить, как эти уникальные молекулярности образовались в новую ситуацию. ДГ называют этот процесс процессом коннекции. Это термин, который они переработали, который они определенным образом вставят в отношения с конъюнкцией и дизъюнкцией. Прежде всего, они встают на защиту того, что сами называют коннекцией или же такой желающей машиной, которая состоит из большого количества желающих машин, потому что объем и количество никогда не заданы. Всякая машина состоит большого количества маленьких машинок, и так далее. И можно возводить эту пирамиду вверх и следить за тем, как из небольших желающих машинок образуется большая. И ДГ здесь сказали бы, что фигура безумца – это фигура полного тела, плохого синтеза, то есть это уже такая фигура, в которой мы уже не можем различить ее изначальные исторические образования. Фуко настаивает на том, как уже говорилось, что не существовало такого безумца, которого мы так легко видим сейчас. Возьмите любой мультфильм 80-ых в характерном шизостиле и вы может быть увидите вот эту странную, жалкую фигуру, это такой безумец в непонятной серой рясе, Эта фигура, в итоге была вырвана оппозиционными группами из господствующего синтеза, который тоже видит этого безумца вот так, но никогда не делает его объектом мультфильмов, протестов и т.д. Эта странная фигура какого-то неразличимого серого человека, который предстает типичным представителем психиатрической клиники, по сути, исторически никогда не была представлена до тех пор, пока неким образом из этого самого крупного синтеза ее не образовала машина-институция. В этом самом обитателе психбольницы мы уже не различаем ни проститутку, ни женщину, торгующую своими детьми, ни бродягу, ни налетчика – вот здесь они уже представлены в этом самом молярном синтезе, в этом самом виде одного единственного маленького человечка. Здесь происходит что-то непоправимое и поскольку, даже если мы с протестом обращаемся к этой фигуре, скажем, мы недовольны положением пациента в психиатрической больнице, мы считаем, что подавляется его индивидуальность или что-то еще, мы как раз согласно ДГ предаем истину желающих машин, этих больших молекулярных цепочек, которые привели к образованию нового синтеза. К тому же, защищая права пациента психбольницы, настаивая, что бездуховные и бездушные процедуры продолжают дальнейшее уродование личности, мы упускаем то, что эта личность возникла с самого начала как изуродованная. Ее не существовало исторически, она возникает в процессе общественного синтеза, и уже потом получает материальное выражение. Если существует большой институциональный синтез, то будьте уверены, человек, воплощающий его, появится. Это одна из тех основных вещей, на которых настаивают ДГ. Это наслоение на имманентности поля. Нет специфического предписания, согласно которому из безумца, выдуманного в работном доме, появляется генерация безумцев, не отличимых друг от друга, населяющих психиатрические больницы до сих пор. Исходя из того, что из потока бродяг, больных и прочих никак не вписывающихся в общественную норму, создаётся фигура безумца, безумец появляется и в реальности. Это, выражаясь словами ДГ, - одна и та же машинная история, машина, которая работает на уровне знания, то есть информации, которой располагает институция, врачи, полиция и т.д., все предписания законов, служебных записок, циркуляров. Она не слишком отличается от системы Лакана, они почти близнецы. Нет такого отдельного события, благодаря которому из системы предписаний появляется эта фигура безумца вторичным властным решением. Она появляется исходя из того, что эта фигура делается реальностью в данной желающей машине.
Необходимо помнить, что желающая машина – это не какие-то психические производства, это не воображаемое, это вполне реальные ситуации, которые нужно увидеть в их машинном, стыкующем сочетании. Когда мы думаем, например, о работном доме, или психбольнице, или об интернате для малолетних недееспособных, то перед нами предстает метафизическая картина, в которой существует здание, в него помещены некие индивиды, в этом здании соблюдается определенный режим, практикуются определенные процедуры. Нам кажется, что перед нами целостная система, в которую все ее составляющие входят виртуальным образом – они изображены на некой невидимой схеме. ДГ настаивают на том, что это восприятие совершенно неверно, что каждый раз, когда нам рисуется воображаемая картина, скажем, работный дом с маленькими человечками, с определенным режимом и практиками, которые они исполняют, они двигаются от процедурной к процедурной. Эта картина является полностью ошибочной, потому что такого ситуацию нужно мыслить в ее машинном обличие.
Это не ситуации, в которую нечто помещено, а ситуация, которая сотворяется из различных равнозначных деталей. Это детали – ситуации: и работный дом, и совершенно определенная фигура пациента.
Лакан однажды сказал, что гуманизм – это на самом деле не понятие, а тихо сваленных друг на друга три гниющих трупа: один из них – это возрождение, другой – это демократическая практика 19 века и третье – это представление о человеке в его возвышенной мистической форме. Гуманизм – это не грамотное понятие, которым можно пользоваться, а как сказал бы Делез, плохо составленный композит. Понятие, которое собрано из трех, совершенно различных ситуаций. В этом плане оно не работает и нерелевантно. Поэтому все разговоры о гуманизме бесплодны и буксуют, потому что самого факта гуманизма не существует, это теоретически некорректно. И то же самое с безумцем. Фигура безумца абсолютно теоретически некорректна. Этой фигуры изначально нет, она возникла при определенной стыковке желающей машины, которая перемолола, по меньшей мере, три молекулярных синтеза: синтез бродяги, синтез разбойника и синтез проститутки – в одну фигуру безумца, который после обращения в работном доме, включая медикаментозное обращение, превращается в серое существо. И в этом смысле работный дом или психиатрическую больницу нужно мыслить как коннективный состав. Это здание с его организацией, на которую так много внимания обращал Фуко, определенного рода лестницы, коридоры, это специфически организует ситуацию.
ДГ показывают, что представление о законе, который пронизывает всю ситуацию, будто выступая в качестве некого метаозначающего, того, что простраивает все в целом – это совершенно ошибочное представление. Поскольку закон – это не то, что простраивает всю ситуацию в целом, а то, что добавляется через запятую. Здесь ДГ принципиально настаивают на отношениях метонимии, а не метафоры. Причем, это не означает, что наступила бы анархия. И на этом настаивает Гваттари, пытаясь практиковать в своей больнице методы шизоанализа. Действительно, по свидетельству многих анархии в этой больнице было очень мало. Режим к ней не присовокуплялся, там не было режимных предписаний. Нужно понимать, что в данном случае перед нами огромное машинное образование, в котором все детали плохо пригнаны. И поэтому ДГ используют метафору поломанной желающей машины. Эти машины могут работать только тогда, когда они поломаны. А они изначально поломаны, потому что для их образования нет ни малейшей предпосылки. Практически все процедуры, как настаивают ДГ, простроены нелогичным образом, они возникают в момент определенных слияний. Психиатрическая больница – это не какое-то разумное образование, как есть с точки зрения врача или чиновника, в котором больные проходят соответствующую практику, позволяющую вернуться к нормальному образу жизни. И с другой стороны, психиатрическая больница – не какое-то слишком разумное образование, как его видят протестующие против определенной психиатрической практики. И те, и другие, по мнению ДГ, ошибаются. Потому что психиатрическая больница – такое образование, которое предстает совершенно нелогичным. Сама идея логики, которой она построена, которая всю это больницу организует – это еще одна желающая машина, это что-то совершенно случайное, это новый поток – логики и разума, которая пресекла поток психиатрической больницы с ее определенным устройством.
Всякий раз, если мы действительно желаем двинуться в сторону освобождения, ДГ настаивают, что необходимо увидеть каждое из социальных образований не в качестве части организма. С метафорой организма ДГ борются, потому что эта метафора, указывает на единство органов, в организме каждый орган нацелен на пользу целого. Возникает идея гештальта, в котором все части подчинены целому, а целое – всегда больше своих частей.
Против этой идеи выступают ДГ, показывая, что беда психиатрической больницы не в том, что она слишком разумна, целостна, закрыта. Напротив, репрессия возникает там, где не видят, что любая система ( племя, клан, корпорация, суд, государство) – это система, состыкованная из большого количества соединений, совокупность некоторых случайных потоков, которые пересеклись в данном месте. Когда они пересеклись, возникает вторичная выгода и на их существовании начинают настаивать. Сама по себе психиатрическая больница – это совершенно нелогичная совокупность. Речь идет не о социальной случайности – здесь господствует закономерность, а речь идет о том, что все это происходит на уровне, так называемых, желающих синтезов. То есть исторических синтезов, которые могли сложиться совершенно иначе, но сложились именно так. В этом плане ничего нелогичного нет, когда к этой вот системе бытия в странном здании добавляется идея жизни по режиму, который, якобы, благотворно влияет на психику больного. Но нужно всегда видеть, что все эти идеи делаются идеями только вторичным образом – именно с этим связана делезовская критика платонизма. ДГ в «Антиэдипе» специально проводят анализ рисунков шизофренических больных, показывая, что на самом деле метафизика лжет нам, и никакой идеи «стольности» (стол) вправду не существует, а существует нечто другое – существуют потоки желаний, которые на стыке образовали такую вещь как стол. И это видно при анализе некоторых рисунков, которые психиатрия называет «набитыми» - это рисунок больного шизофренией, обычно в вялой, неагрессивной стадии, когда больной кропотливо старателен, но старателен как-то не так, даже в своей старательности он умудряется подорвать существующий режим. Он может быть внешне крайне послушен условиям существования, он может исполнять этот режим, он может слушаться врача, но его рисунки выдают, что он совершенно ускользнул из общего метафизического порядка, который является порядком клинике, как иерархия – это хороший платоновский порядок. Рисунки, которые делает этот больной, показывают, что он действительно порядок в подрывает, поскольку когда он рисует стол, поначалу, кажется, пытается уснастить его большим количеством элементов, будто бы украшая его. К столу добавляются ящички, на ящичках появляются ручки с ободком, потом еще ручки, потом гвоздики, потом у ножек появляется постамент и т.д. Поначалу кажется, что речь идет только о старательности этого больного, который старается нарисовать стол наилучшим образом. Кажется, что рисок больного воспроизводит идею с наилучшей стольности, но больной не прекращает рисовать, не может остановиться. И в итоге в его рисунке начинают проявляться совершенно чудовищные формы, количество ящиков делается таким большим, что стол его уже не вмещает, и ящики заполняют всю прочую часть рисунка. Потом выяснится, что эти ящички друг другу противоречат в пространственном отношении. Потом он начинает рисовать то, что внутри этих ящиков, бесконечно удлиняются ножки, появляется пятая нога и т.д. В итоге рисунок делается чрезмерно насыщенным, поэтому его называют «набитым». Этот рисунок оказывается воплощением какого-то демонического воплощения мебели, который столом не может быть. Он настолько перенабит, он настолько полифункционален, что столом уже не является. Возникает предмет мебели, который является истиной не стола как таковой, а истиной того, что стол, как предмет мебели, появляется совершенно случайно. Это какая-то серия коннекций. На что психиатрия уже обратила внимание, но не могла дать этому факту должное объяснение. На самом деле, то, что рисует такой больной, и есть некая прагенеология стола, которая не является идеей стола, ему предшествующей. Желание шизофреника направлено на то, чтобы взорвать эту самую целостную, единую систему стола, чтобы показать, что она, по сути, является исторической случайностью, что этот стол пришел из серии, из цепочек различных событий и уйдет в никуда, если ему позволить. А вся система нацелена на то, чтобы ему этого не разрешить. И вот в этом смысле ДГ обращаются к фигуре шизика, показывая, что шизик, может быть, не преуспевая в других вещах, оказывается неким образом у грани этой самой машины истины происходящего. Именно шизик лучше всех знает, что не существует неких единых образований, связанных идеей полезности, взаимопринадлежности всех их частей и т.д. Напротив, если что и существует, то это некоторые случайные синтезы, коннекции, которые, получают, что называют ДГ, вторичным инвестированием. Они насыщаются представлением о пользе, выгоде, делаются поддержкой желания, но уже на другом уровне. И вот именно для этого ДГ вводят, помимо понятия желающих машин, такое понятие как тело без органов. И сразу заявляют, что тело без органов – это что-то такое, что располагается по ту сторону. Тело без органов, так иногда читают ДГ - это правильное прочтение, в некотором смысле правильное, до известной степени. Тело без органов - образование, которое противодействует движению желающих машин, противодействует движению коннекции и сингулярности.
Оно хотело бы их вобрать в себя, прервать действие по образованию нового, по образованию бесконечного количества означающих цепочек, маленьких деталей разнообразных машинок. Деятельность машины раздражает тело без органов. Оно препятствует ему. Тело без органов – это революционное понятие, поскольку оно позволяет опрокинуть понятие организма. Желающие машины разрушают понятие организма, потому что они сами нефункциональны, их детали не пригнаны друг к другу, они не выполняют никакой общей целевой функции, а тело без органов разрушает организм с другой стороны.
Это реакционная критика организма. ТБО такое понятие, которое отменяет представление об организме, потому что показывает, что никакого организма нет. Существует только желающая машина, с одной стороны, это бесконечное копошение, состыковка и соединений разнообразных потоков, ситуаций, а с другой стороны, существует тело без органов. Тело без органов пытается остановить действие желающих машин, но напрямую это не получается и поэтому в ход идут разнообразные средства, одним из которых является то, что ДГ называют, записью или регистрацией. Если движение, грохот этих самых желающих машинок остановить не удается, то возможно присвоить постоянному движению желающих машин некоторую запись, то есть зафиксировать ее движение, сделать ее чем-то подвластным.
Этим и занимается тело без органов, оно предоставляет на своей упругой, гладкой плоскости, на своей вибрирующей кожице, как называют это ДГ, место желающим машинам. Все желающие машины обитают на этом самом теле без органов. Это не метафора, ДГ все время настаивают на этом, считая что это нужно каким-то образом помыслить как реальность.
Не существует, по Делёзу, никаких организменных единств, образованных по божественному целеполаганию, воплощающих, заданные хорошие формы. Как и ситуации, при которой нечто развивалось бы от простейших форм к сложным. Вся эволюционная гипотеза отвергается ДГ и полагается, что есть только два основания для происходящего – бесконечные схождения синтеза, схождения и расхождения коннекций. И плотное тело без органов, которое предоставляет желающим машинам место для работы. Машина всегда имеет постамент, на который может опереться. И желающие машины не работают без тела без органов. Это то самое, что предоставляет им место для работы.
Желающая машина, состоящая из человека, лошади и лука – это кочевник, или машина, состоящая из фигуры, штурвала и волны – это корабль. Делёз утверждает, что эти синтезы и коннекции указывают на то, что у нас нет никаких приоритетных прав рассматривать ситуацию так, как мы привыкли ее видеть, делать срез ситуации по заднным институциям или фигурам. Наоборот ДГ делают все, чтобы эти самые границы единства сместить и показать, что не существует никакого отдельного субъекта, а существуют разнообразные синтезы. Синтез человека и лошади, например, или синтез человека и плуга, или синтез человека и речи.
Потом, когда машинка будет отведена, появятся другие машинные синтезы, ДГ приводят огромное количество примеров, показывая, что не существует положения, в котором субъект мог бы быть уверен, что не включен в работу желающих машин, наоборот, желающие машины – это то, что постоянно происходит с каждым, и мнимое единство телесного или рабочая функция, является иллюзорной. Каждый раз мы даже не ведаем о том, к какому количеству синтезов, к какому количеству разнообразных деталей или элементов мы оказываемся подключены. ДГ настаивают, что сам по себе субъект не является отдельным, целостным событием, а он является своего рода деталью от желающей машины.
ДГ нравится метафора Фуко, программа идеальной тюрьмы, спроектированная Иеремией Бентамом. Это здание, в котором камеры расположены так, что внешний наблюдатель может, до самой сердцевины башни, видеть то, что происходит в каждой из камер. Это отсеки, в которых, если башня будет поворачиваться с надлежащей скоростью, один надзиратель сможет обеспечить рациональное наблюдение за всем, происходящим в башне, сколько бы там ни было камер. Их число можно умножать. Башня вертится, и наблюдатель в форме глаза может постоянно регистрировать все, что происходит в этих отсеках. Для этого не нужно, чтобы башня была полностью прозрачной, достаточно что в каждой камере, выходящей наружу, этой круглой башни было бы окошко. В этом смысле ни надзиратель не является единым неделимым телом, ни сама по себе башня не является единством, потому что она бессмысленна, если нет наблюдающего глаза.
В случае этой башни заключенных паноптикума перед нами машина, состоящая из глаза надзирателя причём неважно, насколько он хороший надзиратель, какие у него политические убеждения. Главное – чтобы был глаз. Если нет глаза, весь паноптикум делается бессмысленным. Что заинтересовало Фуко. Перед нами некая коннективная, метонимическая система, в которой к устройству здания присовокупляется через запятую глаз.
Здесь возникает возможность вырваться, лазейка, на которую указывают ДГ, поскольку есть бесконечное количество желающих машин, сингулярностей, которые не имеют склонность удерживаться, то есть перед нами не образование коралла, а нечто, гораздо более подвижное. ДГ называют это ризомой. Если застывшая система коралла – это то, что является собственной картой, то в случае желающих машин такого не происходит. Желающие машины работают так, что след прошлых коннекций стирается. Сейчас мы имеем синтез глаза и камеры, а в следующую секунду совершенно другой синтез – революционного населения Парижа и кричащих заключенных из окон Бастилии. В свободной ситуации, если бы она была возможна, желающие машины не имели бы памяти. Именно для этого Делез подробно прорабатывает Ницше с его дурной памятью, дурной совестью и работает с ницшеанской идеей, в которой ни память, ни совесть не имеет ни малейшего значения. Ницше показывает, что память и совесть – это близкие образования, которые мешают быть свободными, потому что память, фиксируя все, мешает нам освободиться от стыда прошлой жизни. В этом отношении, как говорит Делез, необходима новая беспамятная веселость, которая умела бы не только прощать потому что в прощении есть привкус сентимента. Нам нужна новая веселость, говорит Делез, которая позволила бы отказываться от прошлых состояний, не хранить запись, уничтожать ее, как только она состоялась. В системе тела без органов происходит наоборот, поскольку тело без оно старается причинить желающим машинам память. Оно старается, чтобы желающие машины однажды, образовав определенную конфигурацию, в ней сохранялись.
Тело без органов посредством определенного рода пишущих машинок, как называют ДГ, производит стагнацию существующих состояний желающих машин. Если появилась машина, которая приносит прибыль, например, машина, задействующая руку и ногу женщины и прялки, она может быть использована в системе полного тела капитала, как называют это ДГ, с целью образования прибавочной стоимости, в которой хозяин этих прядильных машинок мог бы собрать с прядильщиц дань.
Это желающая машина, которая образовалась чисто случайно под действием именно желания, когда действие пробегания прядомой нити выражает саму деятельность желающих машин, где что-то прядется, рассыпается, распрядается и т.д. Идеальная машина-прялка - это была бы такая машина, в которой то, что было спрядено, потом подвергается обратному действию. А потом все заново. Но так не происходит, потому что полное тело капитала вмешивается и заставляет прядильщицу покупать машину, платить за нее деньги, и тем самым стараться, чтобы машина принесла прибыль, потому что иначе нечем будет отдать деньги за её приобретение. Вместо того, чтобы видеть всю эту ситуацию вместо машины именно желающего типа, полное тело капитала отделяет машину в качестве машины, как мы привыкли ее видеть. Мы считаем, что прялка – это машина, а рука – то, что принадлежит человеку. Прядильщица снимет руку с рукоятки, пойдет есть, или качать ребенка, и т.д., и тем самым станет ясно, что ее рука – это именно ее рука, что она не принадлежит этой самой прядильной машине. ДГ настаивают на том, что подлинная ситуация порабощения начинается не тогда, когда капитал, по мысли Маркса, отрывает руку от прядильщицы, заставляя ее сидеть и вращать прялку, и когда возникает отчуждение руки в качестве инструмента. На этом выстраивает критику Маркс, показывая, насколько рабочий не владеет своим телом. Он не владеет им, потому что вынужден продавать свои органы насущному состоянию капиталистической ситуации. Рабочий не может располагать своим здоровьем, своим телом, он, вынужден гнуть спину на заводе, то есть продавать за деньги свою рабочую силу и части тела. Все это доходит до абсурда в современном страхе породившем продажу органов и т.д. Но ДГ предвосхищают эти страхи, показывая, что отчуждение капитала доходит до высшей точки не тогда, когда рабочий вынужден продавать свою руку, спину и т.д., а напротив, когда капитализм пытается зафиксировать эту ситуацию таким образом, что машиной остается только машина его обычного механического типа, когда машина – это прялка, машина – это станок или резак. А рука – это что-то такое, что именно продается, что потом, якобы, возвращается рабочему, когда процесс заканчивается.
Напротив, хорошему возражению против системы капитала, против полного тела капитала, говорят ДГ, была бы такая ситуация, в который мы смогли действительно не боясь помыслить руку рабочего и механизм, в качестве целостной машины, одной из желающих машин. Но у нас это никогда не получается, мы стремимся руку скорее оторвать, и вернуть ее обратно владельцу.
Именно здесь и возникает настоящее подавление полного тела капитала, потому что ему удается проводить различие между, якобы, настоящими машинами, то есть механизмом, техникой, транспортом и т.д., и между машинами ненастоящими, то есть, например, рабочим и какой-то частью его тела. Если бы мы догадались, что рабочий, сплетаясь с машиной в танце производства, является деталью желающей машины, и могли бы без страха допустить, что в данной ситуации машиной является все это целиком, и если бы пошли в своих допущениях до самого конца логики ДГ, мы бы поняли, что этой машине ничто не предписывает быть постоянно одной и той же. Рабочий мог быть некоторое время деталью прядущей или выбивающей железо машины, или он мог бы подключиться к другому синтезу, к другой машине, или сделаться машиной вместе с другими рабочими. То есть, радикально поменять системы и дисциплину труда – то, о чем мечтали революционеры 20-х годов в переустройстве рабочего быта.
Может статься так, что разделение в данной желающей ситуации проходит по машине. Например, одна часть машины вовлечена в желающее производство, другая нет. Именно это, по Делёзу, не позволяет увидеть систему капитала, которая предписывает отделение машины от рабочего, или индивида от социума, и тем поддерживает то, что ДГ называют дизъюнкцией, то есть тело без органов.
Это нечто, которое хочет, чтобы желающие машины, если не замолчали, то, по крайне мере, пришли к упорядоченности, чтобы не было безумной, желающей машины, которую ДГ отражают, ссылаясь на инсталляции современных художников. Например, безумная машина-дом, в котором клетка от канарейки присоединена к обеденному столу, заставляя наполняться блюдо, потом это блюдо поглощают буржуа, которые потом, отяжелев от еды, действуют на сидения, так, что что-то взрывается в другом месте. То есть, какая-то безумная машина, которая приводит в действие совершенно независящие друг от друга различные детали. И вот эти самые безумные машины, у которых нет ни целей, ни смысла, ни средства, но которые был так привлекательны для художников середины 20-ого века.
Поэтому ДГ дают определение желающим машинам – это такие машины, которые никогда не функционируют так, как они сделаны, то есть, по чертежу которых невозможно узнать, для чего они, и они никогда не работаю так, как можно предположить по виду.
Любая машина в бытовом понимании – это то, что работает так, как оно сделано. Если машина заточена под производство гвоздей, каждая ее деталька, если вы ее разберете, посмотрите чертеж, будет заточена под то, чтобы гвозди образовывались как можно быстрее, точнее, именно в той форме, в которой должны быть гвозди. Но желающая машина – такая машина, которая может походить на гвоздарню, а на самом деле выплевывает бог весть что, например, канареек. Именно по этому признаку вы узнаете желающую машину. Но узнать ее нельзя, потому что работает мощная система подтасовок, которая не позволяет увидеть, что всякая машина, даже рациональная, целеполагающая, такая как государство, или армия, – то, что является безумной желающей машиной, такова, что она прошла вторичный синтез переписывания, стадию дизъюнкции, в которой ее отдельные части были разложены и сама она была низложена. Она сделалась машиной, у которой якобы есть цель, которой удалось замереть, и извлекать из этого некоторую прибавочную себестоимость, как например, машине государственной думы. Именно на этом стоят ДГ, указывая, что не существует подлинного желания, подлинных желающих машин, а есть какие-то извращенные образования, и это тоже желающие машины, только мы их не узнаем.
В этом большая проблема. В отличие от массы левореволюционных критиков, которые считали, что есть подлинные свободные объединения, например, объединение левацких анархо-коммунистов или объединение свободных художников, и есть ложные образования, институция, школа, казарма, армия и т.д. Это, позиция левых, манихейское гностическое разделение между хорошей общностью и дурной, хорошей практикой и извращенной. Вместо этого ДГ предполагают, что если существует план имманенции, то мы не можем от этого представления отказаться, не допустив большое количество сбоев. Если мы отказываемся от плана имманенции, нужно допускать, возвращать обратно метафические аргументы вроде вины, иерархии и т.д.
Делёз утверждает, что план имманенции является единственной более-менее приличной концепцией, которую можно представить будучи не обязанным при этом метафизике. Если не имманенция, значит трансценденция.
Трансцендентность делит ситуацию на «здесь» и «там». Делез это ясно видит и доносит до Гваттари, именно идея что продолжать мысль трансценденции означает ничего не понимать, становится основной для их взаимной общности. Мыслить трансцендентально, по Делёзу, означает возвращать на круг старое образование, которое требует работы на подавление чувства вины. Если есть трансценденция, то будьте уверены, что существует вся метафизика вины. Если есть иерархия метафизики, значит есть память, потому что только память может удерживать иерархию – чтобы иерархия соблюдалась нужно, чтобы каждый помнил, на каком он месте, чтобы был кто-то, кто помнит, как устроено всё в целом, кто пишет историю общества, кто стоит вне его и т.д. Там, где иерархия, обязательно есть запись и писарь её ведущий.
Поскольку сохраняется иерархия, и понятие долга, сохраняется и чувство вины, потому что быть виновным можно только, если помнишь, о том, что должен. Поэтому Делез предлагает радикально отменить все системы, которые явно или латентно придерживаются трансцендентной гипотезы, и предлагает помыслить все поле взаимодействия в целом как поле имманентности, которое только и занято желающими машинами. И, если мы встречаемся с чем-то, что прошло период застывания, переписывающей дизъюнкции, то будьте уверены, что это тоже желающая машина, но после определенной проработки.
Суть протеста состоит не в том, чтобы разрушить застывшую конструкцию, а чтобы уметь увидеть в ней застывшую молярность молекулярных движений. Увидеть, каким образом любое синтезированное единство, единство армии, государства, семьи, например, о чём очень много сказано в «Антиэдипе». Первое, что критикуют ДГ – это фамилиализм, предположение о целостности и единстве семьи. Нужно видеть, что не в том проблема, что семья – это некий орган подавления и репрессий.
Важно увидеть то, что семья – это один из желающих синтезов, один из видов желающих машин, которые произошли после стадии сочетания различных молекулярностей, прошли стадию дизъюнкции, то есть переписывания, вписывания в общественное целое, прописывание ролей, обязанностей, сценариев, в которых семья остается господствующей. Или в которых семья выжить может, и в которых семья уже выжить не может (супружеская измена, шведские игры и т.д.). Все это является стадией дизъюнкции, вторичного письма, которое происходит на теле без органов – тело, которое размещает, картографирует, указывает желающим машинам, где они могут быть, а где нет и т.д.. Поверхность для того и служит, чтобы ее размечать, показывать, где есть место для чего то, а где нет. Эта картография перехватывает, улавливает беспорядочное, хаотическое движение желающих машин, вписывает их в определенные функции. Даже самая ужасная подавляющая машина (инквизиция или институт психиатрии) – это тоже нечто, что несет на себе печать желающих машин, это что-то, что произошло из них. Но, различить деятельность этих машин очень трудно, они подверглись определенного рода архивированию, они работают всегда одним и тем же образом, при этом они постоянно ломаются, что мы и видим как например невозможность реализации каких то прописанных в обществе сценариев.
Это позволяет ДГ изящно объяснить теорию, почему ничего не работает. Теорию, по которой все существующие институции (государство, армия, семья, психиатрия) постоянно вызывает у индивида протест и недовольство, ибо они все работают плохо. Это всем известные бытовые, реалии, и они делаются понятными, если принять гипотезу ДГ. Гипотезу, согласно которой, машины могут существовать, только ломаясь. У этой поломки есть две стороны: с одной, машины в стадии коннекции не прошли репрессивное дизъюнктивное переписывание, те машины, которые ломаются просто по факту своего существования, и не могут держаться в одном и том же режиме. Если где-то прошли несколько молекулярных потоков и образовали машину, наподобие той, что в ролике Чарли Чаплина кормит рабочего, то она не демонстрирует никакой однозначности. Повинуясь фантазии режиссера, она может стать машиной для всасывания облаков или чем-то еще. Это машина, которая не сохраняется в прежнем виде, именно поэтому она ломается. Она ломается не потому, что плохо работает или что-то ей мешает. Она норовит пройти стыковку с другими машинами - приобрести иной облик, исчезнув в прежнем виде. Когда мы говорим об уровне дизъюнкции, машина ломается только потому, что не может работать хорошо, она не может работать в той системе записей, которые пытаются ее под себя заточить. Психиатрия должна как будто исцелять, но мы знаем, что это не так - происходит более худшее - шизофреник приходит в состояние еще более плачевное, чем то, которое он приобрел на воле. Это касается армии, полиции – все они должны хорошо работать, обращая внимания только на дурные, отслоившиеся элементы общества, и не трогая здоровые и целые. Но получается, что все происходит обратным образом, и полиция, и армия вгрызается в здоровое и целое общество, расчленяя, уродуя и искажая его. Здесь и объясняется метафора поломки. Если бы нам удалось восстановить генеалогию армии, полиции и увидеть, что под этими мнимыми целостными институтами работает нагретый завод, по выражению ДГ, что они состоят из бесконечного количества молекулярностей, которые по случайности зарегистрированы, взяты на вооружение, образовали некоторую молярность института с его целями, планами, задачами.
В педагогике желающих машин существует определенная баланс-программа, выводящая на третий уровень после уровня коннекции, то есть бесконечных стыковок деталей машин, где они еще не регистрируются, не прописываются. Это уже уровень дизъюнкции, того, что происходит с этими машинками на теле без органов, который их картографирует, размещает, огораживает колючей проволокой, заставляет их работать так, а не иначе, извлекая прибавочную стоимость из производства. Это уровень дизъюнкции – второй уровень. Существует третий уровень – конъюнкция. Это уровень, до которого ни одна дизъюнкция сама не поднимается. В обычной ситуации – тела без органов, приручающей и регистрирующей желающие машины, уровень дизъюнкции самодостаточен. Если конъюнкция и образуется, то это всегда происходит в качестве возвращения первого уровня, возвращения вытесненного. Это образование, которое происходит почти случайно. Его трудно поставить на поток. Поэтому провальной была бы любая программа, ставящая своей целью образования хороших шизофреников вместо хороших невротиков. Замена обычных молярных систем – систем подавления, армии, семьи, государства на молекулярные шизофренические системы, которые бы восстановили честь и достоинство бесцельных и бесконечно желающих машин. Это иногда провозглашают очень близоруко и ошибочно, целью работы ДГ. Разумеется, любая постановка шизофреника на поток совершенно невозможна. Это ясно, исходя из всей системы, потому что постановка на поток – это и есть дизъюнкция. Вместо бесконечности коннекций дизъюнкция упирает на бесконечность производства одного и того же – того, что может принести прибыль. Предельная машина не становится машиной, которая может сплестись с чем угодно, плести, что угодно. Напротив, это такая машина, которая должна плести одно и тоже, одну и ту же ткань, которую можно продать в мануфактурном производстве. Уровень конъюнкции – это что-то, что должно выйти за пределы уровня дизъюнкции, где все происходит в дурном повторении, одного и того же продукта. Это что-то какое, что ДГ называют безбрачной машиной, намекая, на ее холостяцкое значение в смысле холостого производства. Эта машина тоже ничего не производит, но она при этом не является машиной коннекции – это не такая машина, которая возникает как призрак из случайных деталек, и также распадается, как если бы мы выбросили на пол бесчисленное количество букв и бросали бы еще и еще. Именно поэтому ДГ так часто пользуются метафорой игры в кости. Уровень коннеции – первоначальный уровень желающих машин – это уровень бесконечной игры в кости: кости бросаются, выпадает новое значение. Не имеет значения, какая сумма выпала до этого. Не это цель ситуации. Цель что мы бросаем снова и снова, продолжая бросать, получая новые сочетания. Хорошо, если бы костей было бесконечное множество, тогда сочетание не было одним и тем же. Вот это является целью. Разумеется, цели там нет. Именно в этом состоит смысл первичного уровня коннекции, где желающие машины скрепляются, раскрепляются никому не обязанные, ничего не производящие, кроме самого бесконечного производства и воспроизводства. Второй уровень – это уровень дизъюнкции, где желающие машины подчиняются дисциплине – дисциплине производства чего-то конкретного. Третий уровень – это уровень конъюнкции, где желающая машина определена, выделена. ДГ называют это безбрачной машиной, что означает, что в течение какого-то времени она сохраняла целостность. Это одна машина, она не рассыпается на детали с тем, чтобы соединиться с другими машинами, потеряться в них, она держит себя на месте, она держит себя в себе, но при этом она возвращается к первичному состоянию коннекции в том, что выбирает радикальную бесплотность. Это машина, которая ничего не производит, работает так, чтобы скользить по тому, что ДГ называют цепью становлений.

И, наконец, цитата из «Капитализма и шизофрении». Глава введение в шизоанализ.
«Подлинная психиатрическая или антипсихиатрическая политика может состоять: 1) в разрушении всех ретерриториализации, превращающих безумие в умственное заболевание; 2) в высвобождении во всех потоках шизоидного движения детерриториализации так, чтобы это свойство не могло характеризовать частный остаток как поток безумия, но затрагивало бы также потоки труда и желания, производства, познания и творчества в их глубочайшей тенденции. Безумие перестало бы существовать как безумие.. В этом направлении двигался театр жестокости, единственный театр производства, где потока пересекают порог детерриториалазации и производят новую землю... Это точка активного ускользания, в рамках которой революционная, художественная, научная, шизо-аналитическая машина становятся деталями и частями друг друга.
Позитивная задача шизоанализа: обнаружение у каждого машин желания, независимо от любой интерпретации. Шизоаналитик – это механик, шизоанализ чисто функционален. Поэтому он не может остановиться на истолковательном (с точки зрения бессознательного) обследовании социальных механизмов и технических машин. Ведь частичные объекты представляют собой молекулярные уровни бессознательного.»

В философии и практике Магического Театра идеи Жиля Делёза нашли отражение в концепции совокупного заказчика того или иного события, а в пределе и человеческой судьбы и судеб целых народов. Совокупный заказчик понятие многомерное и синтетическое, образующееся уникально каждый раз, подобно действию машинам желаний Делёза, на пересечении множества потоков, совершенно разных архетипических сущностей, и формирующий каждый раз новое, ни на какое не похожее «тело без органов» - человеческую судьбу.
Точно так же уникально принцип многофакторности посредством потоков разнообразнейших событий формирует траекторию запроса пришедшего на МТ заказчика.
Для описания Души, и соответственно, и для работы с ней, в Магическом Театре, мы обратимся к понятию РИЗОМЫ, которое было введено в постмодернистскую философию Жилем Делезом и Феликсом Гваттари.
Ризома - альтернатива структуре, обладает собственным творческим потенциалом. Это самоорганизующаяся система. Кажущийся хаос на деле таит в себе потенциальные возможности бесконечного числа новых трансформаций. В ризоме принципиально невозможно выделение, каких бы то ни было фиксированных точек. Каждая из них в своем развитии предстает перед наблюдателем в качестве линии, прочерченной ею траекторией собственного движения. Каждая такая линия ускользает от жесткой фиксации. Бытие ризоморфной среды может быть понято как нескончаемая динамика, которую определяют линии ускользания. Эти линии еще предполагают своего рода разрывы, переходы ризомы в состояние, в котором отсутствует жесткая универсальная структура. У ризомы в принципе нет, и не может быть ни начала, ни конца, - только середина, из которой она растет и выходит за свои пределы. Процесс развертывания ризомы состоит в проявлении все новых и новых возможностей, в том числе и линейных. Но любой из этих вариантов в ризоме в принципе не может считаться законченным. В любой момент времени любая линия ризомы может быть связана непредсказуемым образом со всякой другой. И тогда, в момент этого абсолютно неустойчивого, сиюминутного связывания, образуется определенный рисунок ризомы... Появляется непредсказуемо пульсирующая конфигурация. Ее не схватить, не поймать. Она непредсказуема и вечно новая.
Вспомним Гераклита: Сколько в какую сторону не иди, а всё ж пределов Души не найдёшь...
Наиболее «ощутимый» образ ризомы дал Умберто Эко:
«Вместо понятия "картины мира", в основе которой лежат принципы системности, соподчиненности, прогресса, появляется образ лабиринта, как символа полноты и Идеи мира. В нем разветвленные коридоры. Но в отличие от лабиринта классического, на пороге которого в твою руку сразу ложится нить Ариадны, ведущая к единственному выходу (это своеобразная метафора пути познания в традиционной мысли), - здесь его нет. Как нет центра, периферии. Дорожки подобны сетке – это ризома. Она устроена так, что каждая дорожка имеет возможность пересечься с другой. Пространство культуры, духовных форм деятельности (искусство, философия, религия, наука) – это пространство ризомы. Потенциально такая структура безгранична, хотя на самом деле она не достроена до конца. Наше освоение мира - "лабиринта" подобно путешествию по равнозначным возможностям дорожек ризомы. Так идея единства мира завершает себя в плюрализме форм, методов, принципов, направлений его освоения, который теперь не нуждается в трансцедентализме абсолютных истин».
Подобный же лабиринт – ризому – представляет собой пространство Души, где каждый архетип и каждый передающий его образ может непредсказуемым образом пересечься с другими, наложиться один на другой, взаимопревращаться и преображаться по совершенно непредсказуемым траекториям. Здесь все потенциально связано со всем, нет центра и периферии, и пред нами предстает вечно текучий, постоянно перестраивающийся лабиринт.
Фигуры МТ ведут нас по этому нелинейному текучему лабиринту. Понять это очень важно, потому что все попытки толкования образов Души, начиная от глубокой древности и заканчивая Юнгом и его последователями, лежали в русле классических – структурных моделей. В МТ же предлагается принципиально иное. К этому же, подошел и ученик и реформатор Юнга, создатель Архетипической Психологии Джеймс Хиллман. Но в МТ мы впервые пытаемся не толковать образы, символы и архетипы, а жить, играть и преображаться вместе с ними, вплетаясь в причудливые и предельно наполненные силой жизни узоры мироздания. Выйти на гребень волны бытия, погружаясь в исследование-проживание МТ и, одновременно пережить таинство алхимической трансформации, удерживаясь на этом гребне. Это – процесс, состоящий из непрекращающегося каскада трансформаций. Это – Жизнь – в самом сокровенном смысле этого слова...
Работа Ведущего МТ временами подобна работе своеобразного наладчика, настройщика машин желаний, который переводит работу машин желаний Заказчика МТ с уровня коннекций, то есть соединений с какими то потоками желаний, через стадию дизъюнкции на стадию конъюнкции, на скольжение по цепочкам становлений, добиваясь того что Делёз и Гваттари называли безбрачной машиной, одной из целей шизоанализа, -неотождествление себя с какими то конкретными или абстрактными формами, но нахождение всегда в процессе поиска, исследования, постижение.
Особым образом нужно выделить специфическую, существующую, насколько известно авторам, только в МТ, методику Архетипотерапии машин желаний. В которой сами машины желаний рассматриваются как совокупность, сочетание проявлений сил и состояний архетипов, что даёт возможность регулировать как силовые нити натяжения так и атмосферы машин желаний приводя их, в случае удачной работы к уникальному только для данного заказчика необходимому, состоянию.