Дже́ймс Хи́ллман родился 12 апреля 1926, Атлантик-Сити, Нью-Джерси, США — 27 августа 2011 Коннектикут, США — американский психолог. Он учился, а затем руководил исследованиями Института К. Г. Юнга в Цюрихе, основал движение архетипической психологии и ушел в частную практику, писал и путешествовал, работал частным преподавателем до самой смерти в своем доме в Коннектикуте.
Был третьим ребенком из четырёх, рожденных от Мадлен и Джулиан Хиллман. Утверждал, что имеет еврейскую и европейскую родословную. После окончания школы он учился в Школе дипломатической службы при Джорджтаунском университете в течение двух лет. Служил в ВМС США в корпусе больницы с 1944 по 1946 год, после чего отправился в Сорбонну в Париж, изучал английскую литературу в Тринити-колледже в Дублине, который окончил со степенью в области умственных и нравственных наук в 1950 году. В 1959 году он получил докторскую степень в Цюрихском университете, а также диплом аналитика от Института К. Г. Юнга, затем был назначен Директором Исследований в этом институте, где занимал эту должность до 1969 года.
В 1970 году Хиллман стал редактором Spring Publications, издательства посвященому развитию архетипической психологии, а также изданию книг по мифологии, философии и искусству. Его выдающееся произведение, Re-visioning Psychology, было написано в 1975 году и номинировано на Пулитцеровскую премию. Хиллман помог создать Далласский институт гуманитарных наук и культуры в 1978 году. В 1997 его книга, «Кодекс души: в поисках символа и вызов» была в списке бестселлеров этого года.
В психоаналитическом пространстве личность Джеймса Хиллмана проявлена весьма разнообразно, упорядочить его творчество довольно нелегко. Он опубликовал более двадцати пяти книг, включая опусы в соавторстве, и более двухсот статей. Работы Хиллмана сочетают в себе интеллектуальный блеск и великолепие изысканных текстов, тонкость литературного вкуса и трудность в понимании многого из того, что он хочет выразить и передать.
Но прежде всего Хиллман представляет образ «вдохновенного» и ироничного мыслителя, который должен быть воспринят достаточно серьезно именно потому, что побуждающим мотивом его мысли чаще всего является архетипический смысл, архетипическая значимость.
В юнгианской психологии понятие «архетип» играет одну из ключевых ролей. Оно именует принцип, организующий феномен образности, принцип, обеспечивающий психическую реальность специфическими паттернами и привычными свойствами — универсальностью, типичностью проявления, регулярностью, постоянной повторяемостью на протяжении многих веков.
Следует отличать архетип от «архетипического образа», являющегося формой представления архетипа в сознании. Непредставимые сами по себе, архетипы свидетельствуют о себе посредством архетипических образов (мотивов или идей). Это коллективные универсальные модели, являющиеся основным содержанием мифологий, легенд и сказок. У человека архетипы появляются в сновидениях, видениях, грезах.
Что касается души, то она, по представлениям Хиллмана, должна быть основной метафорой психологии.
Тело мы видим, ощущаем, чувствуем; душа же невидима. Поэтому некоторые говорят, что души нет. Говорят это и многие психологи. Люди, призванные изучать психику и душу, отрицают само ее существование. Но точно также невидимы и наша память, внимание, воля, чувства — все проявления нашей души. Однако никому не приходит в голову отрицать их существование.
Поэтому говорить: «Души нет, потому что ее не видно»,— все равно что уподобиться слепому и глухому, отрицающему существование мира. Столь же несостоятелен аргумент невидимости при отрицании бытия Бога.
В архетипической психологии представление о душе имеет ряд совершенно специфических смысловых оттенков, из которых наиболее значимыми, вероятно, являются, ранимость, меланхолия и глубина. Личность может достичь весьма высокого экономического или образовательного уровня и тем не менее остаться психологически тупой, неразвитой в душевном плане.
Хиллман перечисляет пять характеристик, касающихся природы души: 1)душа делает возможным любое значение, 2) обращает события в переживания, 3) производит углубление переживания, 4) увязывает все с любовью и 5) имеет особые отношения со смертью. Душа для Хиллмана является «имагинативной возможностью нашей природы», которая осознается в рефлективном размышлении, сновидении, образе и фантазии. Смерть весьма значима для души, поскольку возможность (а следовательно, воображение) вытекает из признания своей конечности: только то, что конечно, может воображать свои возможности, часть из которых будет реализована, другие же, нет.
Хиллман отмечает, что душу имеют не только индивиды, но мир и материальные предметы мира. Его Архетипическая психология является «анимистической» психологией.
Хиллман утверждает, что не только индивиды, но и объекты обладают определенной «субъективностью», что вещи несут в себе некоторое «бытие». Со его слов, мир не мертв, но он и не здоров: он жив, но болен. Наряду с анализом индивидов Хиллман полагает необходимым анализ мира или материальных объектов в мире, так, словно они субъекты. С этой точки зрения мир нуждается в терапии не меньше, чем индивиды. И архетипическая психология оказывается в некотором роде психологией «окружающей среды», или «экологической» психологией.
Согласно Хиллману, душа обычно скрывается под покровом повседневной рутины, догм и застывших верований. Она готова проявиться в такие хаотические, «патологические» моменты, когда мы переживаем распад или утрату своих убеждений, верований или теряем чувство безопасности. Именно в такие моменты наши образные переживания, эмоции, желания и ценности усиливают свою интенсивность, и мы в наибольшей степени осознаем психическое в его сущностной форме.
Особое место в методологии глубинной психологии занимает концепция исцеляющего вымысла, согласно которой, душу не надо лечить, и не нужно интерпретировать и истолковывать образы психики, а нужно продолжать душевную жизнь, творя её дальше и дальше, опираясь на тезис о бесконечности логоса души.
Архетипические психологи считают, что в основе своей личность множественна, а не единообразна. В определенном смысле не существует никакой личности — существуют только персонификации, которые занимают положение автономных личностей. Определение «множественное сознание» предполагает, что персонификациям был придан буквальный, а не метафорический смысл и воображение оказывалось диссоциированным, а не дифференцированным.
Вместо утверждения базовой нормы «единственности» души, характерной для североевропейской традиции, Хиллман представляет психическое как множественное по своей природе. Для обоснования этого тезиса Хиллман обращается к греческой религии с её политеистическим мироощущением с целью разработки собственных представлений о психическом.
Архетипическая психология отличается от монистической своей плюралистской ориентацией. Она является психологией в строгом смысле, поскольку не преклоняется перед богами и богинями, а рассматривает их метафизически, как «персонификации психических сил».
Политеистические направления в архетипической психологии существуют в четырех взаимосвязанных формах:
1. Наиболее точная модель человеческого существования может учитывать присущее ему разнообразие как среди индивидов, так и в каждом индивиде. Данная модель должна определить основные структуры и значения такого разнообразия.
2. Традиция мысли (греческой культуры, Возрождения, романтизма), наследницей которой считает себя архетипическая психология, погружена в политеистическое мировоззрение. Творческие достижения этих исторических эпох могут содействовать дальнейшему развитию психологии только тогда, когда сознание, способное воспринять это наследие, сможет переместиться в пределы соответствующей политеистической структуры. Поэтому политеистическая психология необходима для обеспечения непрерывного существования культуры.
3. В социальной, политической и психиатрической критике, пронизывающей архетипическую психологию, основное внимание уделяется монотеистическому героическому мифу, то есть одноцентрическому, самотождественному представлению субъективного сознания о гуманизме. Овладев душой, этот миф приводит к бездумным поступкам и самоослеплению. Он служит причиной подавления психологического многообразия, которое впоследствии проявляется в виде психопатологии. Политеистическая психология необходима для пробуждения рефлективного сознания и нового осмысления психопатологии.
4. Перспективизм архетипической психологии требует углубления субъективности, не ограничиваясь ницшеанскими и экзистенциальными подходами. Перспективы — это формы видения, риторики, ценностей, эпистемологии и живого стиля, существующие независимо от эмпирической индивидуальности. С точки зрения архетипической психологии плюрализм, множественность и релятивизм недостаточны, поскольку представляют собой лишь философские обобщения. Психология должна различать и определять каждое событие, причем делать это она может на пестром фоне архетипических форм, включая сюда и то, что в политеизме называется богами. Поэтому в связи с каждым событием она ставит вопрос не почему или как, а что конкретно представляется и в конечном счете кто, какая божественная фигура обращается к нам посредством данной формы представления. Поэтому политеистическая психология необходима для оправдания существования «плюралистического универсума».

Архетипическая психология, подчеркивает Хиллман, не стремится представить иудео-христианскую религию как иллюзию (Фрейд) или преобразовать ее как одностороннюю (Юнг). Она полностью переносит постановку вопроса в политеистическую плоскость.

Основными составляющими архетипической психологии в представлении психологических событий выступают мифы. Хиллман отмечает, что миф «составляет риторическую основу архетипической психологии», и в качестве первопроходцев в этой области он называет Платона, Вико, Фрейда, Юнга и Кассирера.

Наличие связи между богами и болезнями, с одной стороны, придает каждому симптому архетипическое достоинство и божественный блеск, а с другой стороны, предлагает исследовать наличие различных форм патологии в мифах и мифологических персонажах.
Центральное место в психологии Хиллмана занимает его отношение к патологии; его суждения, относящиеся к ней, играют, в частности, значительную роль в работе «Самоубийство и душа» и позже в «Пересмотре психологии». Центральное место занимает идея, согласно которой психопатология является основным средством достижения душевного переживания. Хиллман рассматривает психопатологию как «столбовую дорогу», ведущую в глубины души.

С точки зрения Хиллмана, патология пробуждает наиболее первобытные человеческие отклики на хаос (символы, образы и смыслы), которые, по Юнгу, являются строительными блоками для творчества в литературе и искусстве. Для Хиллмана значимость патологии в созидании души определяется тем, что через патологию раскрываются тайные желания. Это мнение он разъясняет, утверждая: «Если душа не получит желаемого, она неизбежно заболеет вновь».

Дело в том, что психопатология, вводя нас в «ночной сумрак души», разрушает представления о себе и мире и возвращает в изначальный хаос, из которого рождаются все страсти и который порождает творческие способности.

Для Хиллмана патология является основополагающим способом архетипического бытия, важнейшим аспектом всего сущего. Человек без нее не может войти в контакт со своей внутренней самостью. Хиллман считает это неизбежной истиной. Например, само значение любви основано на том, что последняя только углубляется, пройдя через хаос, страдания и преграды.

Хотя Хиллман с готовностью принимает положительные, «нормальные» аспекты патологии, он не замечает болезненных аспектов самой сущности патологии и того факта, что патология уже по своей природе требует лечения и исцеления. Он чрезмерно сосредоточен на разрушении и уделяет недостаточно внимания восстановлению. Душа, растущая на основе патологии, не плодоносит, пока не получит исцеления; и хотя можно считать, что при искоренении депрессии или даже психоза утрачивается нечто ценное, может оказаться утраченным нечто несоизмеримо более ценное, если, например, отказ от лечения депрессии или психоза повлечет за собой такое крайнее происшествие, как самоубийство.

В последнее время образоцентрическая психотерапия, как считает Хиллман, «проникает в мир объектов чувственного восприятия и привычных форм. Ее проект или программа ставит перед собой честолюбивую задачу — выздоровление души мира (anima mundi) на основе рассмотрения мирового облика с эстетической точки зрения. Проект предусматривает вынесение психотерапии за рамки частной беседы двух лиц и берет на себя более масштабную задачу — сформировать новый образ общества, в котором живет пациент».

Хиллман полагает, что психологию нельзя рассматривать в отрыве от литературы, искусства, философии, политики, религии, естественных наук и повседневных событий, происходящих на улице. Поэтому, психологию следует считать фундаментальной и даже высшей дисциплиной, поскольку «психическое первично и должно проявляться в любом начинании человека».
Конечная цель психологии состоит не в получении ответов на вопросы и не в решении проблем, а в углублении переживания нами самих проблем. По Хиллману, классические проблемы: интеллект — тело, природа — воспитание, свобода воли и детерминированность — весьма спорны и могут быть решены только в контексте конкретной системы мышления.
Психика, согласно Хиллману, значительно шире тех перспектив, которые она сама может принять для себя, и значительно сильнее заинтересована в игре собственных идей, чем в решении психологических проблем.

Хиллман предлагает иной взгляд на сновидения, чем мы пользовались ранее. Его концепция не полагается ни на идею подавления у Фрейда, ни на идею компенсации у Юнга, а представляет сновидения c точки зрения отношений души со смертью. Он утверждает, что весь подход интерпретации сновидений, ставящий своей целью увеличения осознанности в вопросах бодрствующей жизни является полностью неверным. Когда мы ошибаемся о сновидении – мы ошибаемся о душе, а так как сновидения имеют скрытую связь с душой, тогда ошибочная интерпретация сновидений вводит нас в заблуждение относительно нашего умирания.
Он задаётся очевидным, хотя и не рассмотренным ранее, вопросом – какому мифическому месту, каким Богам принадлежат сновидения? Предполагая о том, что, зная "какому месту" принадлежат сновидения, мы сможем лучше понять что они делают, что значат и как с ними взаимодействовать. Отвечать на эти вопросы он предлагает, основываясь на мифах.
Хиллман понимает сновидения как феномен, который происходит из определенного архетипического "места", который также связан с некой мифической географией, чтобы, в дальнейшем, раскрыть этот потусторонний мир в психологической теории. Эпистрофа, или возвращение через подобие, предлагает психологическому пониманию основное средство восстановления порядка в замешательстве психического.
Глубинная психология, которая исходит из теневых образов фантазии, амплификации и патологизации, а также терапии как культа души, мифологически относится к потустороннему миру. При использовании определения "потусторонний мир" необходимо помнить о его отличии от "мира подземного". Это отличие имеет психологическую значимость, потому что освобождает психическую область от безусловной власти природы.
Расположив сновидения среди этих неуловимых основ Аида, мы сможем обнаружить то, что сновидения отображают потусторонний мир сути, а не подземный мир причин. Сновидения скорее предъявляют образы бытия, а не образы становления. Мы учимся видеть сны утверждениями хтонических глубин, холодного, глубокого и неизменного состояния, которое сегодня мы так часто называет психопатическим, потому что, сновидениям не ведома мораль, человеческие чувства или же ощущения времени. Мы больше не можем обращаться к снам в надежде развития, трансформации и перерождения.
Сновидения предлагают нам стать множественными, и утверждают что каждая из множества фигур "является цельной личностью" и обладает полной возможностью действия. Только после распада на множество фигур, мы можем расширить сознание до объятия и вмещения его психопатических возможностей.

Мы изучаем сновидения в поисках любых смыслов, присутствующих одновременно: соматических, личных, психических, родовых, практических, – смешивая инстинктивную и эмоциональную жизнь с миром смерти.
Различие между эмоцией и душой, между эмоциональным человеком и психологическим человеком, восходит к Гераклиту: "... всякое желание (thymos) покупается ценою души".
Мифология – это психология античности, а психология – это мифология современности. У древних не было психологии, но у них были мифы, их истории об отношениях людей и сверх-человеческих сил и образов. У современных нас, на самом деле, нет мифологии, но у нас есть придуманные теории о людях и над-человеческих силах, которые сегодня мы называем полями, инстинктами, влечениями и комплексами.
Это положение архетипической психологии также является и методом ее работы, предлагающим возможность увидеть любое психологическое утверждение как фантазию или мифологему. Это самокритический анализ догматизма посредством мифов. Такой подход применим и к любой истории или герою мифа. Освобождая их от мира легенд и направляя их вниз и внутрь, мы можем обнаружить насколько верно миф действует в психике и в особенностях ее ума и сердца.
Гераклит первым объединял psyhe, logos и dephun (глубину): "По какому бы пути ты ни шел, границ души ты не найдешь; столь глубок ее логос". У Гераклита образ глубины предназначен пролить свет на основную характеристику сферы души – на ее собственное измерение, на то, что она не разнесена в пространстве. Близкое нам понятие глубинной психологии говорит об этом достаточно прямо, чтобы изучать душу, необходимо идти вглубь, и когда мы идем вглубь – душа раскрывается. Замечания Гераклита о глубине души указывают на то, что душе не достаточно зримого. Она желает выбраться за пределы видимого, и отправиться как можно глубже и внутрь. Почему? Гераклит отвечает на этот вопрос следующим образом: "Скрытая гармония лучше явной". Чтобы постигнуть основы вещей, необходимо отправиться во тьму. Почему? Потому что, как говорит Гераклит: "Действительному устройству любой вещи привычно скрывать себя", что чаще переводится как "Природа любит скрывать".
У Гераклита мы учимся тому, что душа – это скорее процесс проникновения в понимание глубин, продолжительность которого ведет к сотворению души. Если душа является движущей силой, тогда ее основным движением будет движение вглубь, благодаря которому она растёт. Поиск скрытых связей в безразмерном измерении стал причиной скрытого империализма психологии.
Хиллман заявляет, что в определенной степени смог описать этот непрерывный процесс сотворения души, который также назвал "психопатологизацией". Врожденное стремление, которое направлено вниз к "невидимым связям" и скрытому устройству, ведет к миру внутреннему всего зримого. Это автохтонное стремление души, ее естественное желание понимать психологически.
Согласно наиболее древним моделям нашей традиции, архетипической областью, которой принадлежат сновидения, является мир Ночи. Каждое сновидение – это ребенок Ночи, находящийся в тесной связи со Сном и Смертью, и с Забвением (Летой) всего, о чем помнит дневной мир. У сновидений нет отца, никто их не зовет наверх. Они приходят из Ночи, и у них нет иного дома, как этого царства тьмы. Такова генеалогия сновидений, миф их возникновения, описание их родства и места откуда они родом.
Если мы последуем определению Эроса, по которому он является творцом сновидений, то обнаружим, что он является братом смерти, а не принципом спасающим от смерти. Между тем, что происходит в сновидениях, и любовью, которая исполняет себя во тьме среди неясных тел психических образов, существует сильная связь.
Эрос не так прост – ни в мифе, ни в жизни. Хиллман не утверждает, что сновидения выливаются из Ид-бассейна либидинальных наслаждений, или колодца желаний. Наоборот, они близки обману и конфликтам, жалобам старения, року нашей судьбы – одним словом, депрессии. Сновидения ведут вниз, и настроениями, связанными с этим направлением являются замедление, печаль и обращенное вовнутрь чувство депрессии.
Когда мы ищем наиболее разоблачающее откровение самого опыта жизни, мы познаем его в решительном движении навстречу Гадесу – спрашивая себя о том, как это связано с "моей" смертью. Лишь тогда проявляется сущность.
Под зовом Гадеса Хиллман подразумевает ощущение смысла, которое возникает всегда при разговорах о душе. Куда ведет судьба или процесс индивидуации, чего они хотят? Если мы встретимся с этими вопросами лицом к лицу, то нам станет очевидным, что индивидуация ведет к смерти. Непостижимая цель – это единственное абсолютно бесспорное обстоятельство человеческой жизни. Незримый Гадес всегда присутствует.
Таким образом, жить согласно следствиям этой конечной точки зрения значит придерживаться потустороннего мира Гадеса в отношении всех психических событий. Это значит спрашивать себя: каково назначение этого события для моей души, моей смерти? Подобные вопросы безгранично расширяют измерение смерти. Гадес снова толкает психологию к империализму души, отражающему империализм его царства и радикальное верховенство смерти.
Хиллман считает, что потусторонний мир учит нас оставить надежду достижения целостности личности с помощью сновидений. У его духов множество форм, настолько много, что потусторонние духи не обладают единственными известными формами.
Потусторонний мир – это неисчислимое сообщество. Бесконечное разнообразие форм отображает безграничность души, и сновидения восстанавливают в сознании это ощущение множественности.
Сновидения, заявляет Хиллман, предлагают нам стать множественными, и утверждают что каждая из множества фигур "является цельной личностью" и обладает полной возможностью действия. Только после распада на множество фигур, мы можем расширить сознание до объятия и вмещения его психопатических возможностей.
Мы можем думать, что проживаем жизнь только на уровне реальности, но нам не избежать факта психической значимости наших поступков. Душа была создана волнением мира. То, что значимо для жизни, также значимо и для души, потому необходимо признать Гадеса, скрытого в свете вашей жизни. Другая сторона этой мистической пары, аспект Диониса в Гадесе, утверждает наличие витальности во всех феноменах потустороннего мира. Мир мертвых не так уж и мертв, как нам кажется. Гадес также способен на насилие и овладевание психикой с помощью сексуальных фантазий. Образы в Аиде также обладают дионисийским плодородием, но не в природном смысле, а в психическом, то есть плодородным воображением. В смерти есть танец. Гадес и Дионис подобны. Также как Гадес затемняет Диониса в его трагедии, так и Дионис смягчает и дополняет Гадеса в его богатстве.
Потустороннее царство – это мир души, совершенно психический мир. Душа – это единственное, что там можно встретить, ведь те, кого встречал Одиссей (Аякс, Антиклея и Агмемнон), называются душами, и их движения подобны сновидениям – это мифологическое описание психологического космоса.
И, чтобы познать душу в ее самых основах, для настоящей глубинной психологии, необходимо спуститься в потусторонний мир.
Именно в свете души необходимо рассматривать все описания потустороннего. Бытие в потустороннем мире означает психическое бытие, в котором душа первична.
Располагать сновидения в хтоническом потустороннем мире не означает того, что сновидения связаны только с Ночью и её детьми. Еще из Гесиода, мы знаем о том, что сновидения могут быть связаны и с Гермесом, а через него, как вестника богов, с любым из них. У множества богов и героев есть хтонические атрибуты и эпитеты, и потому нисхождение может происходить согласно множеству архетипических вариантов, а не только как в мифе про Персефону. То, что Гермес приносит сновидения и является единственным путем в Аид.
Сновидения сами по себе не являются богами, и не являются посланиями от них, за исключением транслируемых Гермесом, пути которого столь же непостижимы и обманчивы как и глубины психики. Факт того, что сновидения приходят через Гермеса, может помочь нам воздержаться от их обожествления в психотерапии, от понимания их как предсказаний, или же от веры в то, что благодаря гениальным толкователям мы сможем перехитрить бога.
Мир мертвых полон существ. Парадоксально, но в мире мертвых одушевлено абсолютно всё. Не существует мертвых объектов, как и нет объективной смерти – в смысле трупов как вещей без души. Вход в потусторонний мир подобен состоянию рефлексии, отражения, и это указывает на то, что мы можем войти в потусторонний мир путем пауз, размышлений, смены темпа, тембра речи, быстрого взгляда, замедления. Такая рефлексия – менее волевая и направляемая, и определенность её обращения вовнутрь явно слабее определенности героического нисхождения в потусторонний мир для того, чтобы увидеть то, что там происходит.
Движение от трехмерных физических ощущений к двухмерному психическому восприятию вначале переживается как потеря, ведь исчез thymos, а остались лишь парализованность, голод, скорбь и скука. Нам нужна кровь. Потеря окрашивает ощущение потустороннего мира этой постоянной тайной, малостью потери, обнаружеваемой внутри как скорби, так и сновидения с его характерным чувством незавершенности, словно в нем есть что-то еще, чего мы не можем ухватить. Жизнь проживаемая в тесной связи с психикой действительно обладает постоянным ощущением потери.
Переход от материального к психическому обычно отображается сновидческим воображением как болезнь и умирание. Больница и кабинет врача – это не только места сновидения о выздоровлении, но и места, в которых крах телесного обретает приют. Алхимические процессы темнения и гниения, ужасные раны и гноящиеся язвы, ритуальные убийства, и другая подобная шокирующая образность указывает, что нечто материальное теряет свою сущность и доверие, что психический импульс или животное стремление нисходит в направлении потустороннего мира. Именно в нем происходят изменения материалистичных и натуралистичных установок.
Образы потустороннего видимы, но только тому что невидимо в нас. Невидимое воспринимается только посредством невидимого, каковой и является психика. Психические образы скорее, являются образами, которые подобны метафорам.
Вместо того, чтобы рассматривать душу заглаживающей в ночном мире наши теневые грехи, совершаемые днём, мы можем вообразить дневную деятельность как искупление теней, которых мы не видим. Покуда мы действуем как герои, нас направляет вина, и мы платим по её счетам. Наши действия скорее подобны гибели, и наши видимые достижения вызваны незримыми образами, которые не знают отдыха (как Сизиф), недвижимы (как Тезей, приросший к скале) или же мучаются голодом и жаждой (как Тантал).
В Риме, где похороны проводились ночью, и Египте эти быстро-двигающиеся образы также называли тенями. Они были темными. Мир теней в своих глубинах полностью схож с дневным сознанием, разве что воспринимать его нужно иным образом – с помощью воображения. Мир теней есть этот мир в метафоре. Наша темная сущность совершает все свои поступки также, как и мы поступаем в своей жизни, но её жизнь – это не только наша тень. Согласно психическому взгляду потустороннего мира, только тень обладает сутью, только находящееся в темноте действует истинно, вечно. Тень – это истинный материал души, внутренняя тьма, которая тянет вниз прочь от жизни и поддерживает нас в безжалостной связи с потусторонним миром .
Плотин и Лукиан неявно поставили вопрос вины: почему человек занятый героическим путешествием эго по потустороннем миру в тоже время переживает чувство вины. И, более того, почему героическое конструирование реальности влечет за собой необходимость этого фундаментального разделения между жизнью и тенью, что приводит к тому, что вина отбрасывает тень на жизнь.
Подобный вопрос радикально меняет наше привычное мнение о Супер-Эго. Мы больше не можем предполагать, что оно навязывается сверху подобно некоему позднему наслоению, как будто оно появляется только с лучами солнца. Так как движения тела и их тень синхронны и нераздельны, то разве можно сказать что движется первым – тело или тень? Так как мы проецируем причину нашей вины на более сильных носителей (родителей или общество), мы проецируем причину образования собственной тени на более сильное героическое эго. Я и моя тень рождены одновременно и также всегда действуют одновременно. И будет верным преобразовать наше обычное утверждение о том, что "Я отбрасываю тень", в обратное "Моя тень отбрасывает меня".
Расстворение этих установок будет значить преобразование сил развития эго обратно в ненависть, являющейся их источников. И тогда мы будем способны увидеть ненависть в наших эпосах. Понимание мифических прообразов наших действий вернет детей их матери. Её изначальная ненависть связана с потусторонним миром, в котором она означает нечто иное. Именно она устанавливает границы и сохраняет психическую область, в которую даже олимпийцам необходимо нисходить, и тем самым она оберегает не эго, а потусторонний мир от той боли, которую ему причиняют вторжения жизни. Архетипический метод ведет нас к потустороннему миру психических образов. Они становятся мифическими существами, но не с помощью амплификации их мифических параллелей, но благодаря всматриванию в воображаемые сущности за масками этих фигур.
Великая мать – это модальность сознания, существующая в привычках нашего мышления и наших чувств. Она – это наш материализм. Подобное объединение материи и матери не является чем-то случайным или шутливым. Ведь она – модус сознания, который связывает все психические процессы с материальными, используя образы души ради физической реальности. Каждый раз, когда мы направляем сновидение к дневной жизни, мы укрепляем её влияние. Её роль в психологии экстраординарна, как будто бы она была её единственным божеством.
Материализм происходит всегда, когда мы не принимаем сновидение как автохтонный образ, своего рода создание души. Лишь душа ответственна за создание сновидений. И, похоже, эти "мы", ищущие каузальные условия сновидений, сами состоим из того же материала, что и сны. Пока в нашей психологии доминирует архетипическая мать, мы будем понимать сновидения только согласно ей, и будем толковать их согласно её замечаниям. Например, сновидения будут соответствовать замечаниям Геры о социальной реальности, проблемам жен и мужей, и семей в мире дня; или же будут соответствовать практичным возможностям Кибеллы и восприниматься как источники предсказания решений жизненных проблем. Архетипическая мать, подобно Гере во множестве мифов, усиливает героическое сознание эго, требуя от него решения колоссальных задач. Глубинная психология, несмотря на признание научного материализма и почасового преклонения перед великой матерью, тем не менее выполняет основную функцию религии – соединение индивидуума посредством ритуала с миром смерти. Сновидение – это Аид сбалансированный другим пространством, а не компенсация этого другого пространства. Исследователи греческой мысли подчеркивают слияние космоса и отсутствия дуализма. Мир Греции имагинален и политеистичен. Дуализм же является следствием монизма, и обычно преобладает в монистическом воображении, как, например, в нашей иудео-христианской традиции с её разделением на верхние и нижние воды рая и ада.
Психика не разделяет здесь и там. Для неё существует только образ. Для героя перспектива "преодоления противоположностей" является трансцендентным, мистическим переживанием. Ведь для него отказаться от мышления категориями противоположностей означает лишиться сознания, которое в героической перспективе определяется объясняющим режим видения, знания и создания порядка. Такая потеря ощущается как онтологическое сотрясание основ, потому она подразумевает также и утрату веры в бытие, полностью объяснимое через мистическое напряжение простых абстрактных пар. Именно такова базовая метафора большинства философских школ. Подобное понимания бытия делает его доступным для логического понимания ясного ума. И мы видим, что наиболее высшие онтологические положения являются скорее колоссами на глиняных ногах. Философии не могут быть отделены от отражаемых ими архетипических фантазий, которые также являются и основами их убеждений. Психический подход к отличиям работает над рассмотрением отдельного события, например, сновидения, с помощью воображаемого поиска его подобий, поиска того, на что сновидение "похоже". Когда мы таким образом пытаемся рассмотреть сновидение, то мы постоянно всё глубже погружаемся в то, что действительно есть, то, на что сновидение похоже, то, как оно звучит, и то, как оно выглядит. И тогда нам не нужны пары противоположностей с напряжением между ними, и не нужно прибегать к энантиодромии, компенсации и прочему. В этом подходе, который Хилман называет психическим, противоположности воображаются одним из путей подобия, скажем, особым случаем "сходства". Противоположностями могут быть только те пары, которые разделяют между собой нечто существенное. Индюшка не может быть противопоставлена теореме, пока мы не обнаружим то, в чем они могут быть подобны.
Чтобы восхититься с Богом в воздухе (Послание к Фессалоникийцам, 4:17), мы должны стать духовными, одухотворенными. Победа над сном и смертью – это часть большого христианского замысла об обмене души на дух. Восхождение требует оставить позади не только плоть и кровь, то есть thymos, желания которого стоят души. Павел, возможно, идет дальше Гераклита, потому что мистерия христианского восхождения обменивает psyche (душу) на pneuma (дух). Мы платим духу своими душами. Победа христианства над потусторонним миром, в тоже время, является потерей души. Работа сновидения и работа над сновидением – обе являются дарами Гермеса. И сновидения – это не тольно лишь "природные феномены", они выше всех производных воображения. Они – уточнения, лингвистические и воображаемые сложности, подтверждающие наличие того, что Фрейд назвал "работой сновидения". И если мы последуем нашему принципу подобия, тогда наш ответ сновидению должен идти дальше естественного принятия его продолжения. Мы также должны ответить ему критическим и воображаемым принятием, работой подобной работе сновидения.
Сновидение является скорее переработкой событий дня, чем комментарием к ним, их разрушением и усвоением в лабиринтах каналов души. Работа сновидения благодаря символизации, архаизации и сгущению готовит из событий дня психические образы. Подобная работа отбирает дневные дела, чтобы переделать их в психические, и чтобы, в то же время, еженочно кормить душу новыми содержаниями. Это напоминает распространенную во всём миру, особенно в Египте, практику класть в могилу предметы жизни. Весь мир умерших вместе с ними уходил в могилу. Ведь у них должны были быть огромные запасы, так как психическая жизнь – это бесконечный процесс, нуждающийся в богатстве содержаний. Правильная работа со сновидениями содействует этому перемещению, этому процессу умирания, который всё равно происходит в самом сновидении. Эта работа аналогична тому, что делает сновидение.
Вероятно, в сновидениях происходит некая работа – продолжительное приготовление жестких остатков, размягчение все еще твердой плоти запомнившихся нам людей и преобразовании их в симулякры и тени, способные уйти, освободиться от привязанности, чтобы мы могли жить в их присутствии, но без угнетения их жизнями. Эти фигуры есть нечто большее, чем комплексы, которые необходимо разрешить. Они – эмоциональные содержания проходящие через дело сотворения души.
Идеи целостности и творческого роста скрывают давнее высокомерие героя, заявляет Хиллман и этот путь интеграции оказывается его героическим путешествием, в котором ему встречаются все уродцы природы, которые также являются и божественными формами воображения. Они становятся частью его личности, обожествляя человека в апофеозе уродливого гигантизма эго. Но сновидения – не восприятие, также как и душа – это не дух. Сновидения привносят в долину мира те банальности, незначительности и удивительные сложности, наподобие моих друзей, которые необходимы той работе, которую сновидения выполняют в душе.
Поэтому сновидения нельзя рассматривать с односторонней позиции интерпретации – сведением к собственной личности или к архетипическому обращению (подобно эпистрофе) к духам, теряя при том эту срединность мира души. Похоже, что этот вид психологической связи с даймонами, нимфами, героями и Богами происходит благодаря "субъективному уровню", но только когда субъективное расширено настолько, что становится безличным и включает в себя личности, не являющиеся моими настолько же, насколько моими не являются мои друзья. Субъективизация важна и фундаментальна в глубинной психологии. Обычно о ней говорят как о возвращении проекций. И, конечно, в работе со сновидения это также происходит.
Воображаемое эго понимает, что образы не принадлежат ему и что даже его эго-тело, эго-чувства и эго-действия в сновидении принадлежат образу-сновидению. И потому первым шагом в обучении сновидению является обучение эго тому, что само оно также является образом. Воображаемое эго в дальнейшем строится с помощью освобождения от его старых основ и позиций, происходящих из физической перспективы, которые были описаны ранее: морализм, персонализм, натурализм и буквализм. Старое героическое эго лишается собственной начинки и возвращается к двухмерным теням. И тогда оно становится способным к метафорической рефлексии своих поступков. Оно сможет понять, что эго в сновидении является полностью субъективной фигурой, или тенью, освобожденной от Я, которое отправилось спать. Эго-поведение в сновидении отражает характер образа и отношения внутри образа, а не характеристики и отношения мира дня. Нужно признать, что эго-сновидения и эго-бодрствования находятся в специфических отношениях – они являются тенями друг друга, подобно тому как Гадес является братом Зевса. Но "Я" сновидения не является скрытым режиссером (Шопенгауэр) пьесы со своим участием, или автопортретом фотографа, или исполнениями желаний эго. Сновидение не является "моим" – оно принадлежит психике, и эго сновидения играет одну из ролей в этом театре, руководствуясь желаниями "других" и вопросами поднятыми сновидением, говорит Хиллман. С другой стороны существует свободная душа или психическая душа (термин Арбмана), которая проявляется как "теневая душа", "призрачная душа", "смерть-душа", "образ-душа" (Анкерман) и "душа сновидения". Эти два вида душ "независимы друг от друга, они обладают различной природой и различным происхождением, а также затрагивают различные задачи и области жизни". Психическая душа "проявляется только вне тела", и ограниченная таким образом существования "она находится вне игры во время бодрствования, сознания и других активных состояний личности". Во время подобных бодрствующих состояний психическая душа полностью пассивна и совершенно не изображает личностное, как она это делает во время сновидений, видений и шаманских трансов. Связи между этой свободной душой и смертью, мертвыми, болезнью и излечением, тенями и призраками, именем и подобием – все это делает ее особенно значимым и подходящим представлением того, о чем мы тут говорим как о фигурах сновидения и как об эго сновидения. То, что мы в этой работе называем эго сновидения или воображаемым эго, относится к этой психической душе примитивных культур. А понятие бодрствующего сознания мира дня является тем, что школа этнологии определяет как жизненная душа, телесная душа, эго-душа. Все эти понятия поддерживают нас в понимании того, что эго также является душой. Насколько иной могла бы быть психология если бы понятие эго оставалось бы в подобной связи с душой! Такая эго-душа как телесная душа с легкостью может быть соотнесена с мышечным представлением эго у Фрейда и моей частой метафорой героя и Геракла. Только душа может быть основой для нас.
Сновидение работает над тем, чтобы передвинуть телесную душу, эго-душу к более глубокому, психическому измерению. Сновидение остаётся наиболее близким и знакомым местом, в котором мы может познавать эту неуловимую игру душ. Из-за того, что эго мира дня сильно связано с объективным уровнем, его тень, эго сновидения, оказывается не на своём месте в потустороннем мире. Оно действует согласно привычкам верхнего мира. Но ничто не может быть понятно буквально в сновидениях, ничто не может быть строго связано с миром дня.
И даже предсказательный подход к сновидениям, как к содержащим "послания от бессознательной самости" обладающей непреложной мудростью, прежде всего возвращает сновидение к эго мира дня. Для кого это послание, кто хочет его понять, кто будет его исполнять? Никто иной как наш старый знакомый, Эго. В общем, сновидение говорят вам, где вы сейчас находитесь, но не говорит что надо делать; или же, располагая вас там, где вы находитесь, они говорят о том, что вы делаете, утверждает Хиллман. Неудивительно, что сновидения всегда считались мистериями или даже безумием. Представления о том, что душа покидает тело во время сна, являются способом сказать, что сновидения покидают буквалистскую и натуралистичную перспективу телесной души. В таком случае, осмысливать сновидения с помощью телесных практик и уподоблять их образы телесным отношениям значит упустить их странствия. Терапии, которые взаимодействуют со сновидениями согласно языку тела, телесного эго и физической жизни, пытаются вернуть свободную душу к тому, что сон позволяет ей покинуть. Ключом тут может быть бесцельность. Если душа странствует вне тела во время сна, тогда наш путь допущения души к реальной жизни должен следовать этому же курсу странствия, бесцельному скитанию, задумчивым догадкам, методу который никогда не объясняет безумие, но говорит с ним на его же языке. Вместо того чтобы утратить интерес к метафоре, мы буквально убиваем; отвергая необходимость умереть, мы атакуем саму смерть. Наша цивилизация с её героическими монументами чтит победу над смертью, чем облагораживает Гераклово эго, которое не имеет и малейшего понятия о том, как вести себя в потустороннем мире. Даже само слово heros некоторыми лингвистами переводится как "хтонический" (указывающий на власть нижнего мира), и потому "в поздней Греции это слово часто использовалось в отношении умерших". Жертвоприношения героям отличались как более мрачной атмосферой, так и рядом других деталей в сравнении с жертвами, предназначенными верхним Богам.
Сегодня, отрезанное от психического фона, героическое становится психопатическим – усилением деятельности ради неё самой же. Курган, на котором был основан город и у которого происходили подвиги героя, перестал быть местом его культа. Им стало само человеческое тело, гуманистическое эго.
Для нас это значит то, что наше героическое эго является неинициированным, и что наше ночное сошествие в сновидение является вариантом инициации. И это ведёт к серьезной перемене во взглядах, потому что сновидение оказывается не компенсацией, а инициацией.
И потому очень важно то, как происходит наше нисхождение. Одиссей и Эней, как мы заметили ранее, спускались вниз в потусторонний мир, чтобы научиться, что, в последствии, привело к пересмотру их жизни в верхнем мире. Геракл же спукался в Аид, чтобы взять.
Если мы не признаём божественной силы в образах, говорит Хиллман, тогда что может остановить буквализм эго, кроме как моральный запрет? Без метафорического понимания, всё есть тем, чем оно есть, и должно быть воспринято на простейшем, наиболее прямом уровне. Тогда всё будет зовом к действию, и герою тогда нужно осознать себя в реальности, которую служит его буквалистскому мнению о ней. Мнение о реальности, которое отрицает любое иное мнение, конечно же, будет иллюзорным. В случае героического эго, иллюзией становится само-обожествление, взгляд на человеческое эго, как на высшую и единственную действительность. Всё остальное – нереально. Первое убийство было божественным и было убийством образа, и его последствия имеют место быть сразу же после нашего изгнания из Рая (мы созданы по божественному образу, и потому можем совершать лишь те поступки, которые Боги могут предоставить нам в своём поведении). Это смешение образного действия на ТВ и реального действия на улицах освящено Святым Матфеем (5:29), чья проповедь отвергает различие между прелюбодействующим образом в сердце и действительным его свершением во плоти. Образы должны быть запрещены, если они воспринимаются буквально, не отличимыми от действий. Буквальное понимание образов, понимание их такими же реальными, каким эго считает мир дня, есть героическая ошибка, заблуждение размеров Геракла, предоставляющая Иудео-Христианское благословение посредством предупреждений о демонах, сновидениях, иконах, и всех остальных формах фантазий души.
Сновидение должно быть "проработано". Аналитик относится к сновидениям своего пациента как к "материалу". Сновидения создаются благодаря некоему процессу сворачивания: сгущения, усиления, редукции, повторения и конкретизации. «Мастер сновидения» во время процесса приготовления сновидения собирает различные несовместимые ингредиенты и готовит из них нечто новое. Этими ингредиентами сновидения являются символы. Они вероятно, являются некими сгущениями, результатом конденсации. При этом, материал сновидений не является неким сырым материалом. Он всегда уже обладает некой формой, он всегда как-то представлен, и, подобно алхимическому первичному материалу, всегда обладает именем.
В сновидении эмоции обрабатываются до тех пор, пока не примут ясные материальные формы. И язык этих форм (дрожь листа, яростное вскипание, разрушение, утопание) раскрывает сами эмоции. Пальцы комплексов могут ночью разорвать одну из эмоций в клочья, но вместе с этим они и придают им подходящую форму. Женщина, пережившая измену своего мужчины, может увидеть в сновидении свою боль как бесконечную канаву, или же увидеть себя брошенной в зарослях травы, в раковине, лежащей на носилках, хотя другая измена придет в сновидении в образе холодной комнаты с белыми стенами, в которой она лежит на большой мраморной плите. Ваше переживание измены отлично от моего, потому что сущность каждой из них обладает различной формой, потому что мастер сновидения запекает их в различных формах.
Мы хотим, чтобы наши жизни имели смысл, как и наши отношения и то, как мы проводим свои дни, и чтобы наша смерть не была несущественной. Сотворение души – это то, что мы ищем , заявляет Хиллман. Но каким образом можно прийти к этому психическому смыслу? Работа и приводит к смыслу, психическая работа приводит к психическому смыслу.
Подобную работу он называет сотворением души, а не анализом, психотерапией или процессом индивидуации. Хиллман настаивает на формировании, взаимодействии и работе с психическим материалом. Рост позволяет душе заниматься тем, что ей нужно, подобно тому, как это происходит у растений. Сотворение души – это мистический процесс, некая мистерия смерти, включающая в себя органический рост и использующая образы работы души. Сотворение – это термин, который описывает то, что делает сама психика: она создает образы. Создание образов – это первая данность всей психической жизни. Эти созданные образы, создают уже в нас некую психическую реальность, которая взывает к воображению и с которой нужно работать. Библия утверждает, что человеческая душа создана по образу бога. Это утверждение можно понять и следующим образом: человеческое существо создано божественными образами в душе.
Вопрос глубины ведет к тому, что мы уделяем особое внимание всему, что скрыто – это один из базовых принципов психоанализа с его представлениями о вытеснении, бессознательном и тени. Именно к скрытому обращают внимание различные образы сновидений: похороны, мертвые и предки; те, кто работают с мусором или в канализации; бандиты или бездомные; нижняя часть тела, её одеяние или функции; низшие формы жизни, на которые мы "смотрим свысока" – всё от жука до примата; темная сторона мира, дно океана, лестницы и погреба, и любые другие образы изобрающие нечто, что можно перевернуть, смысл чего можно обратить, чтобы обнажить глубинное значение.
И, кстати, созидательная имагинальная работа является одновременно и разрушительной, деструктивной. Любой путь в потусторонний мир пролегает через Стикс и преграды её холода.
Особенно, стоит уделить внимание возможности неправильного прочтения "метафоры смерти". Никакая образность не может служить свидетельством буквальной смерти. Подобное понимание могло бы быть натуралистичным и дневным подходом к сновидению, как например, практически использовать сновидение в жизни, даже если они значат предсказание смерти.
Мы практикуем ради осознания мелких деталей, которые в ином случае могу остаться незамеченными. Психотерапия сновидений – это также практика. Мы выполняем её упражнения не для того, чтобы стать практичными и полезными, но чтобы стать умелыми, декларирует Хиллман.
Погружение в стихию воды расслабляет нашу соединённость со своими представлениями и позволяет продвинуться дальше того, что раньше было тупиком, утверждает Хиллман. "Воды", в которые погружается сновидец, могут быть чем-то подобным новому окружению или новым телом его веры, которое захватывает и затягивает в свои глубины или же, наоборот, может поддерживать. В Аиде было как минимум пять рек: "чудовищная" Стикс, "пылающий огнём" Пирифлегетонт, "река воплей" Кокит, "река скорби" Ахеронт, и "река памяти и забвения" Лета. Обращайте внимание на то, какого типа вода присутствует в сновидении, ибо нельзя считать, что вода всегда подразумевает поток жизни.
Буквальная фиксированность в земных проблемах обездвиживает душу, ей смерть – «стать землею». Душа желает быть в движении, быть потоком. Так как смерть также значит и душевное восприятие, те же самые фиксации помещают душу в землю, а землю в душу, придавая материальному новый психический смысл. Психическое значит оформленное, ведь "из земли вода рождается". И мы можем увидеть и почувствовать ценность этих психических фиксаций. Это обновляет воды и душу.
Буквализация и твёрдая однозначность убивают поток и приводят к забвению души, потому они и требуют растворения. И потом то, что было растворено, создает новый земной вал, препятствующий потоку. Таков этот вечно повторяющийся процесс, алхимический цикл созидания души, для которого необходимо растворение в воде.
Глубинная психология, учитывающая архетипическую перспективу, способна увидеть в забвении служение некой глубинной причине. Она способна увидеть в этих ошибках и провалах дневного мира пути, по которым жизненные события уходят из личной жизни, и тем освобождают её.
Возможно, в античности Лета и Мнемозина обладали значением противоположным тому, которые мы придаём им сегодня. Тогда забвение могло значить бесплодный бег по жизни, подобный тому, как Данаиды в Аиде пытаются наполнить пробитую бочку. В Данаидах мы можем увидеть очередную мифологему потустороннего мира о недоработанных, незавершенных душах. Этот бег по жизни ведет к неутолимой жажде жизни, к жадному питью вод забвения, что усиливает компульсивное желание новых приливов и отливов. Мы забыли не какой-то факт или чей - то образ, но саму архетипическую память, саму Мнемозину, мать задумчивого разума, одной которой было бы достаточно, чтобы удовлетворить эту жажду.
Сновидения, которые мы забываем, вероятно, сопротивляются памяти, которая одевает на них ярмо дневного мира. Они отказываются служить миру дня. Они не собираются своим материалом усиливать дневное Эго. Но чем больше мы увлажнены потусторонним миром, например, благодаря анализу, тем меньше сопротивления будет у Леты. Родство забвения и сновидения указывает на то, что сновидение является процессом забвения, удаления содержаний от жизни таким образом, что они уже не содержат в себе интереса для нас, а также позволением себе скользить, быть унесенным потоком, движением от Эго к Душе.
Если идеи Зигмунда Фрейда и Карла Густава Юнга можно уподобить базовым, фундаментальным камням, иногда даже камням краеугольным, то идеи и поток сознания, саму атмосферу, созданную Джеймсом Хиллманом, мы смело уподобим двигателю, при помощи которого появляется возможность взлететь, и переместиться в иные пространства, в измерения души. Творить душу, наполняясь исцеляющим вымыслом (не путать с заменой «плохого» «хорошим»), сделать рабочим отношение к жизни как к таинства. Под влиянием идей Хиллмана в Магическом театре сформировались несколько смысловых призм - «зеркал», которые снимают чары с общеодобренных образов: стремление освободиться от буквализма понимания и восприятия происходящего вообще и в том числе в пространствах души, стремление к созиданию души посредством исцеляющего вымысла, представление души основной метафорой психологии, метафорическое восприятие происходящего вообще, мифологический подход к осмыслению происходящего, развенчание образа героя, а так же критический анализ и деконструкция основной мифологемы западной цивилизации, главенства правил и норм - Аполлона и Афины.
Пользуясь этими идеями как трамплинами для взлёта, ведущий МТ и АИ в работе способен увидеть или сотворить, парадоксальный, многомерный, изящный и пронзительно верный смысл, который и будет ответом на невысказанный вопрос, продолжением жизни, ещё одним шагом.